На самом деле, снизу горящий дым смотрелся просто великолепно. Из розового превратился в перламутровый, с серебристыми переливами. Он был таким ярким, что слепил глаза. Каждая волна преломляла исходящий из него свет, и тогда тени от предметов резко меняли свое положение.
Продолжалось это несколько секунд, затем огонь погас, и все вокруг сделалось тусклым, будничным, серым.
— Тебя не дождесси, — сказал Завехрищев, вставая с лежака. — А теперь, коли встали, давай сперва выпьем, а потом покурим.
— Как бы все на свете не пропить да не прокурить, — озабоченно отозвался Вадим, опасаясь, что служебное рвение может подвигнуть автоматчиков на такую пакость, ну просто такую пакость, что до Знания дело не дойдет. — Давай-ка, пожалуй, начнем.
— Ты постой, постой. — Завехрищев от неожиданности перелил через край, схлебнул и со стаканом на весу осторожно присел на топчан. — Вот так-то оно вернее. Ты куда гонишь-то? Ты вот мне, темному, объясни, куда гонишь?
Епихин сапогами зарыл Верблюда, после чего помог Хмурому, который вдруг сделался очень послушным, подняться с колен и повел к вертолету.
— Все нормально, — приговаривал он. — Все нормально. Хмурый молчал, в глазах его стояли слезы.
— Что тут у вас произошло-то? — бормотал Епихин, бережно придерживая Хмурого за талию. — Хоть бы кто объяснил. И что тут у вас вообще происходит?
— Петров, — сказал вдруг Хмурый бесцветным голосом. — Он все знает. Обязательно найдите Петрова, иначе катастрофа.
— Какая катастрофа? — спросил Епихин, спросил нежно, чтобы не испугать Хмурого.
— Есть какая-то неизвестная нам сила, — ответил Хмурый. — Непонятного характера и назначения. Эта сила уничтожила отряд спецразведки. Спаслись только Петров и Завехрищев. Эта сила уничтожила мою группу, шутя расправилась с капитаном Эскнисом, а вы знаете капитана Эскниса.
Епихин кивнул и помрачнел.
— Остались я, Петров и Завехрищев, — монотонно продолжал Хмурый. Завехрищев, думаю, остался до кучи, для отвода глаз. Все дело в Петрове. Не упустите его. Если ничего не получится — убейте.
Он сжал виски ладонями и застонал. Епихину почудилось даже, что из головы Хмурого доносится какое-то жужжание.
Так же неожиданно Хмурый успокоился, опустил руки, мышцы его расслабились — Епихин, придерживавший его за талию, это сразу почувствовал.
— Вот и славно, — сказал он, решив, что подполковник пришел в себя. Разберемся. Возьмем обоих.
Он посмотрел на Хмурого и ужаснулся, потому что глаза у того были абсолютно пустые.
Хмурый безвольно, с идиотской улыбкой, позволил отвести себя в вертолет, уложить на носилки и привязать к ним ремнями.
— Прости, друг, — сказал Епихин глядящему в потолок Хмурому. — Это чтоб сам себя не покалечил.
После чего вышел наружу и вразвалку затрусил к своим ребятам.
— Надо поесть, — сказал Вадим.
После двух стаканов крепчайшего самогона все плыло перед глазами и пол ходил ходуном. Да, да, именно двух стаканов. Четыре раза по полстакана. Или пять. Тогда два с половиной. Или все-таки два? На проводах накануне призыва он выпил бутылку водки. Первый раз в жизни! Но чтобы больше! Такого не было никогда. Случилось это четыре месяца назад (Господи, всего четыре месяца! Четыре месяца, четыре полстакана), и тогда, помнится… хотя чего там — ни черта не помнится. Вырубился, салага, как последняя поганка. А теперь, глядишь, два с половиной стакана — и ничего. Или все-таки два?
— Витек, — позвал Вадим, — где у нас открывашка? Кильки хочу. В томате.
— А там, рядом с огурцом, — заплетающимся языком ответил Завехрищев, который вылакал то ли три, то ли четыре стакана и теперь, развалившись, лежал на топчане, вытеснив Вадима на стул. Он курил, то и дело засыпая, и тогда папироса начинала опасно выскальзывать из его толстых темных пальцев, норовя упасть на ватный матрац. Он вздрагивал, просыпался, докуривал до конца, зажигал новую папиросу и вновь засыпал. Собеседник он был никакой. О чем такому рассказывать?
Вадим и сам был бы не прочь поспать, но дрыхнуть в создавшейся ситуации — совершеннейший идиотизм. Сейчас розовая крыша есть, а спустя час ее не будет. И что тогда?
Поэтому Вадим по синусоиде приблизился к полкам и начал искать огурец. Он твердо помнил — огурец был, но сейчас его почему-то нет.
— Витек, ты случаем не сожрал огурчик? Хр-хр.
— Свинья ты, Витек, — обозлился Вадим, роясь в пакетах, мешочках, пачках и банках.
Что-то свалилось на пол. Вадим посмотрел и увидел открывашку.
— Вместо Знания будем сейчас впитывать кильку, — произнес Вадим, опускаясь на четвереньки, чтобы не упасть. — Потому что по пьянке можно такого наворотить. А потом будем впитывать Знание.
Ссадив пальцы и облившись соусом, он открыл-таки консервы и заорал: