Тело, наливаясь свинцом, опять начинало обретать вес и свою мерзкую материальную сущность. Наступала расплата за полет. Теперь она уже лежала на красной, выжженной земле, и сквозь нее медленно, но неуклонно пробивались молодые, сильные и упругие побеги бамбука. Бесконечно медленно раздвигая и прорывая ткани, они нанизывали на себя ее тело.
Но сейчас ей было хорошо.
Врач заботливо обнял за плечи ее дочь, заглянул ей в лицо и улыбнулся.
– Сейчас ей хорошо, поверь мне, уж я-то знаю. Лекарство для мамы я приготовил, вечером заберешь. Иди, тебя ждет отец. Вот, передай ему. – Врач вложил ей в руку свернутый вчетверо лист бумаги и добавил: – Там все написано. Цены, кстати, указаны тоже.
– Он заплатит, я вам обещаю.
– Ты пойми, это лекарство даже по рецепту не выдается. Клятва Гиппократа здесь не работает. Ну, беги.
Девочка посмотрела на счастливо улыбающуюся мать и еще раз твердо сказала: «Он заплатит».
Когда за ней закрылась дверь, врач подошел к постели больной, слегка отбросил одеяло и, скрестив на груди руки, задумчиво застыл.
Он откровенно рассматривал ее и странно улыбался.
Она тоже слабо улыбалась.
Но врач, как никто, знал, что улыбается она – не ему.
А Вершинин сидел на скамейке в больничном сквере в окружении стариков и старушек, которые на непонятном ему языке о чем-то бесперебойно ворковали. В руках он держал две порции обжигающе холодного мороженого и размышлял. Да, как ни удивительно, так же, как и его коллега Суворовцев, Вершинин любил поразмышлять. Правда, делал он это много реже, чем Суворовцев. И размышлял в других ситуациях. Это с ним случалось, когда, пусть даже на короткое время, он выпадал из обоймы или, иными словами, вынужденно отдыхал. Вечер был чудный, и думать о работе хотелось меньше всего, тем более, о предстоящей встрече со Скалой. В этот короткий миг Вершинин размышлял о том, что – да пошли они все! Это была одна из самых любимых его мыслей, которую он открыл для себя давно и время от времени совершенствовал, прибавляя к ней различные выводы и заключения.
В этот раз он сформулировал эту поразительную мысль так: да пошли они все, буду есть мороженое.
На высоком крыльце клиники неожиданно возникла знакомая фигура дочери. Немного постояв и оглянувшись по сторонам, она заметила отца, быстро сбежала по ступенькам и направилась к нему через больничный двор.
«Как же быстро они растут! Эта женщина – моя дочь! Че они расти стали так быстро, а? Может, экология? Надо их за город вывозить почаще, там воздух лучше. Ну то есть хоть раз», – подумал Вершинин и, улыбаясь, как умеют улыбаться только два человека – Бельмондо и Вершинин, двинулся навстречу дочери.
– Будешь клубничное или ванильное? – спросил он и в ту же минуту почувствовал себя великовозрастным идиотом.
– Мороженое я могу купить себе сама, – ответила она и, прямо и больно, добавила: – Было бы на что. – Потом сунула ему в карман записку врача. – Там все написано. Цены тоже. Вечером забираем ее. Не забудь привезти деньги.
Он не нашелся, что ей сказать, а может, говорить ничего и не стоило. Когда она исчезла в воротах клиники, он еще раз мрачно лизнул мороженое и пошел прочь.
Любимая мысль – да пошли они все – покинула его.
Мы никогда это не афишируем, но за информацию приходится платить. Информаторам, естественно. Для этого существуют специальные средства. Вот и за эту «информашку» мне пришлось заплатить из «специальных».
Зато теперь передо мной – история болезни жены Вершинина. Я, пожалуй, в некоторой растерянности. То, что мы, сотрудники спецслужб, тоже иногда испытываем состояние растерянности, стараемся, конечно, не афишировать. Намного хуже, когда это уже нельзя скрыть, потому что сама жизнь афиширует это. До сих пор испытываю стыд за спецслужбы, когда вспоминаю «Норд-Ост». Да, никто не был готов, как не были готовы и американские спецы к 11 сентября. Состояние растерянности – это хуже всего. Оно разочаровывает обычных людей в том, что есть на свете и такие, кто не знает, что такое – растеряться, потерять контроль над собой и над ситуацией.
Нет, сейчас, конечно, я не испытываю такой полной растерянности. Но поневоле растеряешься, когда узнаешь, что, оказывается, жена зам. начальника Управления по борьбе с незаконным оборотом наркотиков страдает острой абстиненцией. Попросту говоря, наркоманка. Что это значит? Так вот на что поймали Вершинина? Если это так, то, при всей своей открытости и прямоте, он уже сам себе не принадлежит. Если жена – наркоманка, тут что-то не так. Тут что-то есть, есть камень за пазухой у этого «рубахи-парня». Значит, все-таки он – канал утечки?
ГЛАВА ШЕСТАЯ
Сорс ступил из самолета на трап, и лицо его обдало палящим африканским зноем. С высоты трапа он увидел вдали небольшое стадо пасущихся винторогих антилоп, и ему стало не по себе.