Медсестра, доктор Кришна, две сиделки — все уже тут. Вокруг постели Легковоспламеняющегося задернули занавески.
А потом раздался ужасный душераздирающий звук, будто что‑то рассыпалось на куски.
— Спектр прорвался, — произнес доктор Кришна.
— Стрелочка в квадрате, — раздался тихий голос Легковоспламеняющегося.
Сиделки взяли с места в карьер. Возникли вопли, вздохи.
— Все, — произнес доктор Кришна за занавеской. — Вот и все.
Кляйнцайт закрыл глаза, услыхал, как что‑то увозят, шаги услыхал, открыл глаза. Занавески были раздвинуты, койка Легковоспламеняющегося опустела, монитор потемнел. Никого.
ВОТ, произнес Госпиталь. ВОТ Я. ОЩУТИ МЕНЯ ВОКРУГ. Я ВСЕГДА БЫЛ ЗДЕСЬ В ОЖИДАНИИ. ВОТ. ЗДЕСЬ. ТЫ.
Ах! — застонала койка, теснее прижимая Кляйнцайта к себе.
Нет, сказал Кляйнцайт, сжимаясь в темноте. Ни звезды, которая была бы видна в буром бархате неба. Ни самолета.
Что? — спросил Кляйнцайт.
Будь темным, сказала тьма. Не открывайся. Будь темным.
Ни души в Подземке
В полночь знак ВЫХОД указывал в направлении железных дверей, запертых на замок. Эскалаторы стояли, они превратились в лестничные марши. Никто не поднимался по ним и не спускался вниз. Никто не смотрел на девушек в одном белье, вечно красующихся на плакатах. ЭТО — ЭКСПЛУАТАЦИЯ ЖЕНЩИН, гласили круглые ярлычки, наклеенные им на грудь и между ног. Никто ярлычки не читал.
БЕЙ ЧЕРНОМАЗОЕ ДЕРЬМО, сказала стена. БЕЙ ИРЛАНДСКОЕ ДЕРЬМО. БЕЙ ЖИДОВСКОЕ ДЕРЬМО. ДЕРЬМОБОЙ. ССАКОБОЙ. ПЕРДОБОЙ. ПОТОБОЙ. МЫСЛЕБОЙ. УБОЙ. ЖИЗНЕБОЙ. БЕЙ ЖИЗНИ.
На плакате УЧИСЬ КАРАТЕ, где один человек швырял другого на мат, было написано от руки: «Дай‑ка я тебя насажу».
На плакате «Ивнинг Стандард» мультяшный человечек был единственным, кто ехал по эскалатору и не любовался девушками в белье. Работа у меня смешная, было написано на плакате от руки.
Холод, сырость, ночь прорастали сквозь темноту из черных тоннелей, из бетонных платформ, из стальных рельсов. Никто плакатов не читал.
ГРЕЙС И БОБ, сказала стена. ИРМА И ДЖЕРРИ. СПУРЗ. АРСЕНАЛ.
ОДЕОН, сказала киношная афиша. СЕГОДНЯ В ПОКАЗЕ: «УБОЙ ЕЩЕ НЕ КОНЧЕН».
Никто плаката не читал.
Слушай, сказала Подземка.
Никто не слушал. Холод вырастал из черных туннелей.
Ты здесь? — спросила Подземка. Ты ответишь?
Никто не отвечал.
Не ты ли Орфей? — вопросила Подземка.
Ни звука.
Музыка
Кляйнцайт выскользнул наружу совершенно незаметно: он отправился в ванную, неся свою одежду под халатом, вышел в халате поверх одежды, спустился по пожарной лестнице и оставил халат у дверей.
Луна была полная, как луна на старых меццотинто, на японских гравюрах. Изысканная, драматичная. Стремительный бег облаков, спецэффекты. Когда на рассвете луна поглядела вниз, она увидела сидящего в скверике Кляйнцайта. Напротив скверика был магазин музыкальных инструментов: СКРИПИЧКА, «Все на складе».
Кляйнцайт взглянул на луну. Жду, сказал он.
Луна кивнула.
Тебе легко кивать, заметил Кляйнцайт. Тебе не нужно быть героем. Зачем я сказал ей, что так переводится мое имя? Я совсем не герой, я много чего боюсь. Трах Пормэн, Максимус Пих, все эти типы из фильмов, с отважным взглядом, здоровыми привычками, они никогда ничего не боятся. Они, конечно, очень опасны, если их разозлить, но в обращении они ребята простые. Вот потому‑то они и стали героями фильмов, потому что люди с первого взгляда определяют, что такие они и есть. Женщины сходят по ним с ума, школьницы вывешивают у себя их плакаты. А ведь Траху Пормэну сорок семь лет. На два года старше, чем я. Максимусу Пиху пятьдесят два. Невероятно. И я уверен, его никогда не клонит в сон после обеда.
Извините, сказала луна. Я вот только чайник поставлю.
Кляйнцайт кивнул. В его глазные яблоки три раза стукнул день.
Утро для мистера Кляйнцайта, объявил день.