Здесь-то все и началось. Месяц назад, в двухстах метрах отсюда, Ивка Михалык встретилась с насильником.
Хватит, сказал он себе. Она погибла только у тебя в воображении! В пьяном кошмаре. Никто не умер — кроме судьи, прокурора и насильника. Да и с теми… умирает ли горелый? Исчезает, переносится прямиком в Геенну? За неделю набралось больше тысячи жертв, но мир перевернулся всего несколько дней назад: если так подумать, пока никто и ничего не знает.
Вместе с тройкой охранников полиция кое-как втиснулась в лифт. Мир наверху был совсем иным: словно душа возносится с земли в рай. Крыши старинных домов, брусчатка, тут и там торчат стеклянные небоскребы. Построили их, как водится, во дворах — где подешевле земля и нет нужды тратиться на снос зданий. Забавно, вот проспект Конституции облицевали к Олимпийским играм, а с задов так и осталась темная от дождей известка.
Славно, должно быть, глядеть на город и знать, что тот с потрохами твой!
— Ну прям
Господи, он что, сказал это вслух? Алеш оглянулся, но на лицах секьюрити не дрогнул ни один мускул.
Охрана следовала за ними, как трое верных псов. Право, это смешно! Им больше делать нечего? Кто же будет сторожить огороженный периметр, с детскими площадками, парковками и салонами красоты? Дверь приоткрыла женщина в домашнем платье, и Алеш сразу понял — она знает. Она что, вовсе не ложилась? Или как у них принято: встречать мужа в косметике и на каблуках?
— Вы, верно, из полиции?
Она и не ждала ответа. Бросив дверь, повернулась спиной и пошла прочь по длинному, роскошному, как овальный кабинет, холлу.
— Госпожа Повиц! — окликнул он. Куда там! Только каблуки глухо стучат по бесценному паркету. — С вами все в порядке, госпожа…
— Сейчас… уже все хорошо, — невнятно произнесла она. — Я только присяду. Да… Прошу прощения.
Алеш был худшего мнения о вкусах банкира, он видел фото из кабинета президента: тяжелая мебель, малахит и много, много позолоты. Комната, куда их привела Марта Повиц, по большей части состояла из окон на всю стену. Бледный ковер, бледные обои с вертикальными полосами, только под потолком тянулась синяя линия.
Марта встала столбом посередине.
— Я просто… я… — она поворачивалась то к дивану, то к креслам, а то к ним двоим, не зная, куда деть руки. Наконец, она закрыла лицо ладонями.
— Я немного… не в себе. Прошу прощения.
Его учили, как говорить с людьми в шоке. Размеренно и мягко полицейский начал:
— Это мы должны просить прощения. Дело в том…
— Боже, я все уже знаю! — женщина, как подкошенная, рухнула на диван, сцепила руки. — Нашлись добрые люди. Скажите, как он там оказался! Почему чертово кафе?
— У него была… встреча. Возможно, по работе, — солгал полицейский. — Студентка экономико-правового, практикантка или чья-то помощница. Он…
Марта Повиц слушала секунду-другую, а потом вдруг расхохоталась — высоким нервным смехом. Пару вздохов они смотрели друг другу в глаза.
— Простите, не сказала, — она утерла слезы. — Я думала, сами догадаетесь. Йелик мертв, а мне плевать на деловую репутацию.
— Вы знали о слабостях супруга?
— Даже Бранка. Это наша дочь. Даже она догадывалась.
— Вы знали, где он был вчера?
— Не то, чтобы наверняка… Конечно, в самолете, где же еще? — с красивых губ сорвался смешок.
— Что ей всего месяц как семнадцать?
— Следователь… простите, не знаю вашей фамилии. Даниц больной город, он весь пророс метастазами. Что, так нужно сказать все вслух? — Марта умолкла, а продолжила тихо: — Правда в том, что Йелику нравились молоденькие. Очень молоденькие. Ну как? Теперь вы довольны?
— Почему вы раньше не сказали?
Нужно отдать должное, жена банкира потупилась.
— Когда мы встретились, мне было пятнадцать, а ему двадцать семь. Я думала, он совершенство, финансовый гений, красавец. Ушло три года, пока я поняла, что гений — это все папенька и еще старший брат. Но, знаете, мне было уже все равно, — она помолчала и тихо призналась: — По-своему, мы друг друга любили. Очень.
По-своему — разговор дался Алешу еще тяжелее девушки. С ее ярких губ не сходила полуулыбка, порой Марта опускала глаза долу — чтобы вновь вскинуть с насмешкой. Уже позже, в лифте, когда они возвращались на грешную землю, напарник выругался:
— Зар-раза! Я год в полиции, но этот… гной… он же всего неделю как полез, да?
Алеш медленно кивнул.
— Так густо — да, после Стелика. Конечно, это всегда было, просто не так бросалось в глаза.
Они спустились на первый, когда Ришо спросил:
— Как думаешь, а почему Даниц? Ну то есть я все размышляю: гной, он ведь по всему миру… почему началось-то у нас? Мы же последняя дыра.
Алеш фыркнул. Помолчал.
— Мы всегда знали, что наша верхушка — моральные дегенераты. Поголовно. А может, где-то просто должно было начаться и почему бы не здесь?
Напарник не нашелся с ответом. Они шагали через двор под бдительным взглядом охранников, когда полицейский решил поделиться страхами: