Легкое раздражение, которое быстро тает, оставляя флер неясного осенне-листвяного аромата. Снисходительный взгляд. Улыбка. Ответ:
- У меня, если ты заметил, тоже частный дом и весьма неплохой, климат опять же… тишина, спокойствие, добрые нелюбопытные соседи. Что касается суда, то… кому как ни тебе знать, что порой суд - лишь ступенька, ведущая к цели. И лагеря же бывают разные. А утраченное гражданство мне вернут по первой же просьбе. Но пока и без гражданства неплохо, работаю вот, людей слушаю… ищу интересные экземпляры, а потом думаю, куда их приспособить.
Громко хлопнула входная дверь, натужно заскрипели половицы: время отведенное на раздумья, истекло.
Рубеус
Коннован сидит на кровати, вроде бы рядом, но в то же время далеко, в каких-то своих мыслях, которые она тщательно прячет за стеной. Прячет, но не ото всех.
- И о чем вы с ним разговаривали?
- Да так… ни о чем.
Коннован отводит взгляд, и становится совершенно ясно - врет. А если врет, то не доверяет, или хочет что-то скрыть, но что? Гадать, упершись в стену отчуждения, унизительно, а мысль о том, что Карлу она доверяет, приводит в бешенство.
На то, чтобы успокоиться, уходит несколько секунд. Коннован понимает затянувшееся молчание по-своему и, потупившись, бормочет:
- Извини.
- Извинятся не за что. - Вышло резко, она вздрагивает, как от удара, и отодвигается. Убегает. Какого черта она убегает?
- Пожалуйста, не сердись, я… мне плохо, когда ты сердишься.
Взгляд-мольба, и становится стыдно. Еще Мика… по какому праву он требует доверия, если сам никак не решится рассказать правду? Может, сейчас? Она ведь все равно узнает. И останется в Саммуш-ун. Разум подсказывал, что это было бы оптимальным решением, позволяющим избежать многих проблем, но… она и Карл… вдвоем.
Холодная незнакомая ярость ледяной волной смывала все доводы рассудка.
- В этом наряде я чувствую себя полной дурой, - Коннован раздраженно дернула широкую горловину рубахи. Одеяние и вправду было специфичным. Свободное, даже чересчур свободное, из мягкой ткани грязно-желтого цвета, оно, быть может, и не травмировало обожженную кожу, но и выглядело нелепо. Рубеус отвернулся, чтобы она не заметила его улыбки.
- Вот, смешно тебе… хотя действительно смешно. В ночной рубашке за столом.
Нужно поговорить. Нужно, чтобы она приняла решение сама и понимая, что делает. В конце концов, Рубеус - не ребенок, который не находит в себе сил расстаться с понравившейся игрушкой, он - взрослый разумный человек. Не совсем, правда, человек, но это детали. Несущественные, не заслуживающие внимания детали. И глупо уговаривать самого себя.
Рубеус вздохнул и, мысленно досчитав до трех, произнес:
- Коннован, мне нужно поговорить с тобой. Это серьезно.
Какие испуганные у нее глаза. И улыбка исчезла, а руки вцепились в некрасивую ткань платья-рубахи. Неужели знает? Нет, Карл обещал молчать, тогда…
- Я не хочу, - прошептала она. - Пожалуйста, я не хочу разговаривать об этом сейчас… потом, хорошо?
- Хорошо, - Рубеус согласился с немалым облегчением.
- Спасибо. Наверное, пора идти. Карл не любит, когда к столу опаздывают.
Коннован встала, угловатые детские контуры тела прорисовывались сквозь рубаху, в этом нелепом наряде она выглядела такой беззащитной, хрупкой и… и появившиеся мысли совершенно не соответствовали моменту.
- А лестница длинная? - поинтересовалась она, критически рассматривая свое отражение в зеркале. - Ну и страшилище.
- Нет. Точнее да. Ну, то есть, нет, ты не страшилище. Это пройдет. Ты же знаешь, на нас быстро все заживает.
- Ну да… я вообще живучая. - Странный взгляд, странное выражение лица и странное ощущение будто невидимая стена стала чуть выше.
- А лестница длинная, - Рубеус постарался выбросить мысли о стене, и те, другие, которые не о стене, тоже. - Давай, помогу.
Легкая. Нервная. Пугливо сжимается в дрожащий комок, но потом, точно опомнившись, обнимает за шею и, уткнувшись носом в грудь, невнятно шепчет.
- Прости. Ты не при чем, это воспоминания… не надо было их вытаскивать.
Ее страх причиняет боль, ее недоверие - унижает и бесит, но несмотря ни на что, он не отпустит Коннован. Почему - сам не знает. Нужна и все.
- Мы кого-то хороним? - Карл пил кофе мелкими глотками, чашка в его руках казалась игрушечной, но к процессу вице-диктатор относился со всей серьезностью.
Ужин подходил к концу, и честно говоря, Рубеус был рад. Взгляды, которыми обменивались эти двое, мимолетные улыбки, интонации, жесты - беседа на тайном языке, непосвященные не поймут.
Рубеус и не понимал. Чувствовал себя лишним и злился, и с каждой минутой злости становилось все больше и больше.
- Так как насчет бильярда?
Черт, кажется, он слишком ушел в себя и потерял нить беседы. Пришлось переспрашивать.
- Что?
- Бильярд, русский. Партия. А то, гляжу, тебе энергию некуда девать, снова вилки в штопора крутишь. Конни, ты как, не устала?
Он произнес это с такой заботой, что… вилка хрустнула в руке. Нужно взять себя в руки. Успокоиться.
- В бильярд? Идет. Три партии, зачет по последней. Ставка обычная.