И снова Шарлотта захохотала так, словно ирония была ой какой смешной.
– Думаю, так и было. Она умерла в Германии. Просто она последняя узнала эту новость.
Эдди засмеялся, так тяжело засмеялся.
– Ха! Вот это сейчас хорошо сказала!
И Шарлотта радостно заулыбалась, довольная его одобрением. Даже собаки, его близкие друзья, гавкнули под столом. Затем Эдди сказал:
– Ха-ха! Ты бы видел сейчас свое выражение лица, малыш Кэмерон! – И снова этот смех. – Всегда так происходит, когда спадает маска. О, какой шок! Какой ужас! Всю эту рождественскую-счастливую-семейку-паровоз-и-деревушку разорвали в клочья, сорвали, как обои со стены, а что под ними? Аделина. Голая правда! Ночь сменяет день. О, твое лицо – это нечто! Верь мне.
Понимаете, он был неправ. Эдди-мой-парень, этот злобный мелкий тролль, все понял неправильно. И выражение лица у меня было совсем не такое. Я не был в шоке или ужасе от лицемерия, лжи и разложения современного общества. По правде говоря, тогда общество мне таким и не казалось. Я был в каком-то дурмане, на который еще повлияли и лекарства с алкоголем, меня крутило в похожем на сон вихре, и вокруг меня, словно в тумане, проносились хохочущая Шарлотта, ее любовник-тролль и его адские псы. Единственное, что казалось мне тогда реальным, – это Рождество, которое мы праздновали в детстве, все эти украшения, елка в огнях, запах выпечки в том миленьком домике, игрушечный паровоз, который все кружит вокруг пластиковой деревушки; то, какими счастливыми мы были с Шарлоттой и как сильно я ее любил. А все это – ужасная история предательства из прошлого и из страны, о которой я ничего не знал, легкомысленная, похожая на цыганку Шарлотта, никчемный, мелкий мужчина рядом с ней, чудовища, что обнюхивают нас под столом, страшные, угнетающие плакаты на стене – все это сейчас казалось таким нереальным и кошмарным, словно всю ярость и уродство нарисовали на тонком фасаде одной-единственной устойчивой реальности, за которую я мог держаться. И эта реальность, повторюсь, была нашим Рождеством, нашим совместным прошлым и моей любовью.
Помню, вывалился я из этого дома, когда ужин закончился, – посчитал, во сколько можно уйти, чтобы не показаться невежливым. Помню, как завыли собаки, как только я встал, а Эдди прикрикнул на них:
– Фу! Лежать!
Помню, как подошел к машине и обернулся: они вдвоем стояли в проеме двери, этот странный маленький мужчина держал бокал вина в одной руке, а другой, которая была сильно накачана, держал Шарлотту за зад, как будто там ее талия.