Гей, Псилла! Встань! Ты до каких же пор будешь
Храпеть, раба? Свинью давно томит жажда!
Иль ждёшь, когда твой зад согреет луч солнца?
Лень беспробудная, как от такой спячки
Вставай, я говорю, и вздуй огонь живо,
Да со двора свинью гони-ка на волю…
Ворчи, чешись, пока не стану я рядом
И глупую башку не разобью палкой!
На пряжу ей начхать! И вот, когда нужны
Для жертв повязки, не найдёшь во всём доме
Хоть клок бы шерсти! Ну вставай же ты, лодырь!
А ты, Аннат, прослушать не ленись сон мой!
Мне снилось: я тащу через овраг длинный
Козла-бородача да с перекрутым рогом,
Когда ж его, как не брыкался он, к краю
Лесной лощины я стащил, из рук сразу
Стремглав туда помчавшись, где козопасы
Богиням из цветов и из плодов спелых
Плели венки, справляя чинно свой праздник,
Святого места я не тронул, но зверь мой
Отовсюду, как на татя, на него сразу
Все кинулись и к алтарю тащить стали.
А я пред светлые поставлен был очи
Красавца юного… Наверно, то бог был!
Как сядет, — выявлялся бёдр изгиб дивный.
Была оленья в крапинках вкруг чресл шкура,
А на плечах под цвет фиалок плащ лёгкий.
Чело венок плющевой обвивал плотно,
Обтягивал… Пред ним поцеловал землю
Я в страху божием, — судьёй для нас в споре
Он согласился быть и приказал сделать
Из козьей шкуры мех, надутый так плотно,
«На этот мех должны, — он продолжал, — прыгать
И бить его пятой; кто ж устоять сможет,
Тот, значит, лучше всех, — он награждён будет,
Как в Диониса хорах мы чиним это».
Одни свергались и о прах пятой били,
Те навзничь падали… И всё свелось сразу
К тому, Аннат, что там смешался смех с гневом!
Из всей большой толпы лишь я один дважды
Все крикнули, узрев, что мех меня держит.
За мной победу признавать стали,
А те — что исключить как чужака надо.
Тут кинулся ко мне старик с кривым носом,
Кожух, а на плечах его была шкура
Истёртая, а на ноге сапог грубый,
И крепкой взмахивала длань его палкой.
Я в страхе закричал: «Ох, лихо мне, люди!
«Ишь ты, — сказал, — ещё вопит во весь голос! —
Ты, что труды мои пятой своей топчешь?
Прочь с глаз моих, не то, хоть я старик дряхлый,
Вот этою тебя я изобью палкой».
Забьёт меня, за родину приму смерть я, —
Мне послух — юноша!» А тот приказ отдал,
Чтоб живодёр в колодки нас забил вместе.
И был тут сну конец! — А где моё платье?
Пытался вытащить козла я из балки,
Чтоб был Дионису отменным он даром,
Но козопасы отняли его силой.
Расхитит так толпа, у муз что на службе,
Так изъясняю сон… Но коли из многих,
Что, как и я, ногой топтали мех вздутый,
Награду я приял — один, как мне снилось,
Хоть и сердитого я принял в часть старца,
В простых ли ямбах я стихи слагать буду
Иль из хромых стихов, как Гиппонакт древний,
Второй по нём, хромые затяну песни,
Чтоб будущих Ксуфидов[77]
услаждать ими!" Жалоба девушки"
По взаимной любви друг друга избрав,
Мы сошлись, и Киприда скрепила союз…
Больно припомнить,
Как он ласкался, а сам давно,
Лукавый, задумал
Ссору подстроить, хитрый предлог,
И меня покинуть.
Он ушел, а злой не уходит Эрот,
Тоска не стихает.
Правду скажу: и теперь он в мыслях моих неотступно.
Светлые звезды, и ты, участливый мрак ночной, молю вас,
Путь укажите сирой
К дому его. Туда ведь
Гонит Киприда рабу, гонит, связав, Эрот-владыка.
Нет лампады со мной. Достанет огня,
Что в сердце моем разгорелся и жжет!
Злая обида, злая беда!
Сколько гордых слов
Твердил он и клялся,
Будто его не Киприда ко мне пригнала, а после,
После, лукавый,
Ссоры пустячной достало тебе, чтоб все забыл ты!
С ума сойду сейчас,
Нет сил боль терпеть,
Бьет дрожь, свет не мил,
Ревность терзает сердце.
Об одном тебя молю:
Кинь венок в руки мне,
Чтоб к груди прижать его!
Нет другой мне утехи!
Сжалься, друг, дверь открой,
Как раба молю тебя!
В дом впусти! Как раба
Я служить тебе стану!
Страшно так любить, как я,
Меру позабыв в любви.
Стыд терпи, слезы глотай,
Все сноси безответно!
О, как глупо всей душой
Одному предать себя!
Что, как он тебе солжет?
Не миновать безумья…
Так знай же:
Я на все могу решиться,
Если сердце разъярилось!.. Ах, горе,
Худо мне, чуть припомню,
Как я ночами маюсь,