Йонг и Свальбард застыли на месте. Возможно, они ожидали, что я прикажу возвращаться. Но вместо этого я опустился на четвереньки и таким образом медленно двинулся вперед. Я очень остро ощущал, как быстро ночь подходила к концу.
Уже через полтора десятка ярдов такой способ передвижения стал для меня мучительным. Мускулы, не привычные к этому странному упражнению, не желали подчиняться, стерня все больнее и больнее колола ладони. Мы ползли вперед, и вскоре я, к своему ужасу, заметил, что тьма начала редеть и мир из черного стал превращаться в серый.
Мы втроем – я впереди, Йонг и Свальбард следом – двигались дальше, но теперь уже ползком. Каждый из нас подтягивал к животу правое или левое колено, одновременно выбрасывая вперед ту же руку, отталкивался другой ногой, приподнимаясь на руке, и так много-много раз подряд.
Наступил пасмурный рассвет, принеся с собой холодный, пронизывающий ветер. Я до костей промок, ползая по пропитанной водой земле, мне очень хотелось отдохнуть, но я знал, что это исключено.
В очередной раз я выбросил вперед руку, и вдруг совсем рядом со мной что-то зашипело.
Я мгновенно замер, словно окаменел, медленно повернул голову и увидел маленькую зеленую змею. Она была не больше двух пядей длиной, но я отлично знал, что это гадюка со смертоносным ядом. Ее язык мелькал туда-сюда – то ли змея нервничала, то ли просто таким образом изучала то, что попалось ей на дороге.
Позади мои спутники тоже замерли, и я испытал глубокое чувство благодарности к Йонгу и Свальбарду за то, что они не забыли об усвоенном много лет назад правиле проведения подобных операций: никогда не сомневаться в действиях впереди идущего, какими бы странными они ни казались.
Змея шире открыла пасть, показав белое нёбо. Я не пошевелился и даже перестал дышать.
Гадюка скользнула вперед, вползла мне на руку (моя душа испустила беззвучный вопль), быстро юркнула вниз и, резко извиваясь, углубилась в стерню и скрылась из глаз.
Я с трудом выдохнул воздух, который все это время удерживал в себе (выдох получился неровным, каким-то дергающимся). Мне даже не удалось сразу понять, сколько времени продолжалась вся эта сценка: мгновение, месяц, год? Потом меня вдруг затрясло, но это состояние очень скоро прошло, и я почувствовал, что снова спокоен, и поспешно пополз к саду.
А где же находился король Байран? Ему наверняка уже доложили о последнем набеге, и в таком случае он мог уже ехать по направлению к долине, если, конечно, мои уколы не стали для него столь обычным делом, что он потерял охоту снимать из-за них стружку со своих генералов.
Ничего этого я не знал, и потому мне оставалось только ползти дальше.
До нас донеслись голоса, громкие, резкие команды по-майсирски, затем какие-то другие разговоры, потише, которых я не смог разобрать. Я не знал, что случилось, но на всякий случай как можно сильнее прижался к земле и замер.
По земле гулко отдавались приближающиеся шаги. Осторожно, не поворачивая головы, я посмотрел в сторону и увидел не далее чем в десяти футах от меня двух майсирских солдат. Снизу они показались мне настоящими великанами. Они непрерывно болтали о случившемся ночью вражеском набеге и о том, как один из них имел верную возможность уложить одного из бандитов, во всяком случае, выпустил в него стрелу и, вероятно, попал, хотя слышал, что было найдено только один или два вражеских трупа.
– Они все равно что какие-то поганые призраки, – сказал его спутник. – Скажу тебе по секрету, я думаю, что перед нашими позициями их вовсе нет. Они, сучьи дети, наверняка прячутся в тайных пещерах здесь, в долине, а наши волшебники ищут их там, где их никогда не бывало.
– Ну да, в пещерах, – презрительно фыркнул другой. – То-то я смотрю, ты каждый день напрашиваешься в патруль подальше от расположения. Да ты просто удираешь туда, где их нет, где безопасно!
– Я сказал тебе, что я так думаю, – рявкнул другой. – А чтобы напрашиваться в патруль – тут я не глупее тебя.
– Это точно, не годится солдату из королевской личной стражи позволить убить себя в каком-то вшивом патруле, – согласился второй.
Увлекшись разговором, они прошли мимо, не глядя по сторонам, и я больше не смог разобрать ни слова.
На смену им стали приближаться другие голоса, и я услышал, что говорили на юрейском диалекте. Голоса становились все громче, вот они уже звучали совсем рядом, а потом передо мной мелькнула босая нога и опустилась на мою руку. С трудом удержавшись от того, чтобы вскочить на ноги, я вскинул голову и увидел перед собой перепуганные глаза мальчика. Ему было не больше десяти-одиннадцати лет; одежда его представляла собой лохмотья, поверх которых была наброшена грубо скроенная из мешковины безрукавка, а на плече он нес косу. Он был одним из тех людей, которые под охраной майсирцев убирали пшеницу.