Кричавший пнул пленника сапогом в живот. Остальные засвистели, заулюлюкали, на дракона посыпались удары.
– Эй, жуки бешеные, – крикнул сверху Арвехши, – оставить пленника! Убьете – Тмир-ван вас охонгам скормит!
От красноволосого отступили. И в этот момент врата, из которых Арвехши вывел раньяра, засияли сильнее, дымка стала шире, плотнее, выкинув языки-лепестки еще на пару десятков шагов в стороны.
– Смотри, жрец, – неверяще позвал Арвехши. – Такое ведь уже бывало, когда…
– Когда врата новые начинали открываться! – возбужденно отозвался Имити-ша. – Поднимись, поднимись-ка повыше! Вот туда разверни раньяра! – и он указал сморщенным пальцем с длинным ногтем за реку, пересекающую равнину.
– И действительно, – завороженно сказал Арвехши. Сверху, в легкой дымке от пожара было видно, как едва заметно заворачиваются за рекой потоки воздуха, будто начинает образовываться большой вихрь.
– Солнце еще не поднимется и на две ладони над виднокраем, как врата откроются! – торжественно заявил жрец. – Нужно сообщить об этом жрецам, нужно передать богам… хотя тени их наверняка уже господам все доложили!! Неужто вот-вот пойдут в новый мир? Неужто скоро и мы все туда переберемся? – руки его дрожали.
– И Тмир-вану нужно сообщить, – напомнил Арвехши. – Чтобы готовил лазутчиков и армию на выход в новые врата. А с этим что делать? – он кивнул на пленника. – Нести его в Лакшию сейчас смысла нет, боги выйдут из врат раньше, чем мы долетим к ним.
– Сначала к Тмир-вану на допрос. А как закончит – принесем в жертву, – решил жрец. – Богам лишняя кровь никогда не мешает.
Нории очнулся оттого, что ему было очень больно. Казалось, тело исполосовано раскаленными прутьями – даже висеть обвитым терновником, пронзенным тысячами шипов, ему не было так мучительно. И только мокрая земля под боком чуть охлаждала пылающую кожу.
Никак не получалось полноценно вздохнуть, руки и ноги немели – и он понял, что умирает. И от осознания этого открыл слезящиеся глаза, различив окружившие его силуэты людей. Вокруг звучала чуждая речь, воняло дымом, грязным человеческим телом и муравьиной кислотой.
В голове было пусто и вязко – сосредоточиться на том, что случилось, не получалось, сразу начинало звенеть в ушах, а сознание – уплывало. И дышать становилось все труднее, будто на грудь давила плита.
Он пошевелился и застонал – такой мукой отозвалось это движение. Сквозь полуприкрытые веки он увидел, как силуэты, окружившие его, дернулись в стороны.
Боль пульсировала волнами. Он потянулся за помощью к отцу-Инлию – и не обнаружил стихии снаружи. И Мать-вода не откликалась ему. Единственное, что он ощутил теперь – это волны успокоительной прохлады от Ключа, к которому он сейчас был прижат лицом.
Больше на теле ничего не было.
Нории мысленно потянулся к Ключу, и кровь в жилах отозвалась прохладой. Стало полегче – пульсирующая боль все еще была сравнима с пыткой, агония не отступала, но голова стала соображать чуть лучше. Различимей стал гомон человеческих голосов вокруг, уже знакомое жужжание стрекоз.
Пока его не трогали. Слов он не различал – говорили на незнакомом языке. Он снова сквозь агонию пошевелился – обе руки при движении простреливало болью, и он даже согнуть их не мог. Сломаны?
Память расступилась, и он вспомнил последние минуты перед потерей сознания. Вспомнил, как смыкалась вокруг сияющая сеть, высасывая силы, ломая тело, обжигая до воя и хрипа – и вновь ощущение наступающей смерти заставило его выдохнуть и с усилием открыть глаза.
Хорошо, что боль была такой сильной, что притушила страх и растерянность. Он, наконец, понял, почему не ощущает стихий. На Туре никогда не было такого серого, уходящего в чуть фиолетовый цвета неба.
Здесь неоткуда было черпать силу. Только Ключ, артефакт, созданный самой богиней, остался при нем. Да собственная кровь, восходящая к двум богам, которая сейчас и залечивала постепенно раны, удерживала тело на грани гибели. Но вряд ли таящаяся в ней сила сможет быстро поставить его на ноги и срастить кости – значит, драться и убегать он не сможет.
Голоса гомонили все сильнее и агрессивнее, Нории попробовал пошевелиться сильнее – но тело отозвалось такой слабостью, что он не то что бежать – ползти бы сейчас не смог. И тут же в живот прилетел первый озверелый удар, затем еще один – в спину, в плечо, по сломанной руке, вызывая глухие стоны. Владыка, как смог, скорчился, прикрыл непослушными руками голову – но вдруг по окрику все прекратилось. Он разлепил веки – чуть в стороне над ним парила стрекоза, а с нее смотрели вниз молодой иномирянин и старик в длинных одеждах со злым высокомерным лицом.