— Я уже говорила, Игорь Иванович, — ответила она с трудом. На последнем слове голос ее сорвался, и она задержала дыхание, отвела взгляд, наклонилась и несколько раз плеснула себе в лицо воды. Ледяной — до него долетели брызги, окропили обжигающей моросью, заставив вздрогнуть, схватить ее, напряженную, сжавшую зубы. Развернуть, прижать к себе, утихомиривая ее теплом бурю в душе: прости меня, прости, что ты смелее и сильнее меня. Что я делаю тебе больно, что я пропадаю в болоте из нежности и вины, и горькой любви, и предательства. Что я пользуюсь тобой, чтобы жить, и не понимаю, как я могу хотеть жить. Тебе все это нести, если ты захочешь, и нет никакой надежды, что я смогу когда-то стать твоим. И страшно, что ты все это понимаешь и все равно нет в тебе ни злости на меня, ни сомнений.
— Я хочу вас, Люджина, — тяжело сказал он, глядя в синие глаза, — хочу, чтобы вы были со мной, жили в моем доме, но я не стою вас, понимаете? Вы заслуживаете того, чтобы вас обожали, вы, с вашей стойкостью и вашей красотой, чтобы мужчина принадлежал только вам, чтобы одевал вас в шелка и дарил драгоценности, чтобы вы и только вы составляли его счастье. Я же могу предложить вам только свою дружбу и уважение, свое желание. И не знаю, способен ли на большее и сколько это продлится. Сможете ли вы вынести меня?
— Да не нужно мне драгоценностей, Игорь Иванович, — сказала она с досадой. — Какая мне разница, как вы это называете. Если я нужна вам, я буду с вами. Это мое решение, и я запрещаю вам винить себя.
От этого категоричного «запрещаю» его отпустило — и он криво улыбнулся, внимательно глядя на нее.
— Зачем, Люджина?
— Потому что, Игорь Иванович, — произнесла она строго и бесстрашно, словно недоумевая, что он не понимает таких простых вещей, — гораздо больше, чем ваша любовь, мне нужна ваша жизнь.
На утреннее построение они вышли вовремя. В их сторону никто не косился, хотя лица у всех были невыспавшиеся, каменные и немного злые, и ноздри раздувались — берманы принюхивались помимо воли и тихо, утробно ворчали. И когда Ирьял Леверхофт сорвался в пробежку по промерзшему, покрытому разводами инея плацу, и сводный берманско-гвардейский отряд понесся за ним, к бегущему Стрелковскому присоединился полковник Свенсен.
— Переезжай-ка ты в замок, Игорь, — сказал он с едва уловимым предостережением, — не надо дразнить ребят. Ночь никто не спал, я сам чуть к жене не сорвался. Да и всех семейных, как жены подъедут, поселим на первом этаже напротив казарм. У меня тут больше половины неженатых, а вы еще вчера гормонов добавили. Как бы отбивать к тебе не полезли, хоть ты и чужак. У нас пока женщина не замужем, можно за нее биться.
— Пусть попробуют, — ровно отозвался Стрелковский. — Перееду, полковник.
Свенсен некоторое время молча бежал рядом с ним.
— Иногда я думаю, — проговорил он, — что между нашими народами не так много разницы, как нам кажется. Мы верим в одних богов, любим одних женщин, уважаем силу и верны чести.
— Зависит от человека, Хиль.
— Или от бермана, — задумчиво сказал Свенсен, вспоминая, видимо, тех, кто собирался сейчас предать своего короля. — Я пойду к королеве в девять утра. Поприсутствуешь?
— Да, Хиль. Обязательно.
Полковник Свенсен после пробежки связался со старшим группы охраны, которую отправил к своему дому в пригороде Ренсинфорса сразу, как пришла информация о состоявшемся в замке Ольрена Ровента собрании глав кланов. Для организации сопротивления отступникам требовалось время, и маловероятно, чтобы Тарье что-то угрожало, но он едва заставил себя отказаться от идеи разбудить ее посреди ночи и немедленно перенести к себе, в безопасность, Зеркалом.
Второй месяц беременности у нее протекал тяжело, с утренним токсикозом, а после того как они однажды воспользовались порталом, чтобы попасть к врачу, ее рвало так, что он зарекся водить ее через Зеркала до тех пор, пока не родит.
— А что вы хотите — сказала врач, — беременность первая и поздняя, организм привыкает к новому состоянию, а пространственный переход — существенная нагрузка на вестибулярный аппарат. Но жена ваша крепкая и здоровая, опасаться нечего, к четвертому месяцу все должно наладиться.
— Я все же попрошу вас вести ежедневное наблюдение, — резко ответил Свенсен, — я хорошо заплачу, только приезжайте к нам каждый день. Тарья, — супруга смотрела на него с легким удивлением, — тебя ведь не утомят посещения врача?
Женщины обменялись понимающими насмешливыми улыбками. Он видел эти улыбки и сам где-то в душе смеялся над собой — но решения своего не изменил.
Старший группы ответил, что госпожа Свенсен еще спит и что по периметру все спокойно. И что как только проснется — тут же, не сомневайтесь, господин полковник, со всем удобством доставим леди к вам.