Они просидели в кабинете, над бумагами, до поздней ночи — добрый Дори Трайтис так и не дождался гостей на ужин. Говорили обо всем. О том, что служба занятости Рудлога даст объявление о поиске работников для Истаила, и тут же просчитывали и записывали квоты по каждой профессии. О том, что на границе полосы блуждания со стороны Рудлога построят большой телепорт, чтобы драконам и жителям Песков не приходилось тратить лишнее время на перелет в Теранови. И там же, рядом с телепортом, будет рынок, какой уже начал функционировать на границе с Тайтаной. О том, что нужно начинать прокладывать дорогу между государствами, значит, нужны сопровождающие, которые не позволят заблудиться инженерам и рабочим. О том, что Рудлог готов поставить буры и насосы для поднятия воды с глубин. И еще о многом, очень многом.
Не говорили только об одном — вернется ли она в Пески, к Нории. Хотя, даже если бы они спросили, она бы не ответила им. Потому что она и сама себе не могла дать ответ.
Уже ушли неожиданные гости, решив переночевать у отца Таси, Михайлиса, давно опустела дипслужба, и ей бы надо было идти домой, во дворец — охрана терпеливо ждала свою госпожу в коридоре. Но Ани не спешила. Она аккуратно разложила бумаги по папкам, сама ополоснула чашку из-под кофе. И, наконец, взяла в руки письмо от Нории.
Оно было не для нее — для Василины, и что-то похожее на сожаление кольнуло сердце ледяной Рудлог. Принцесса погладила плотную бумагу и поднесла запечатанный конверт к носу, позволив себе прикрыть глаза на мгновение.
И, хотя не могла она ничего почуять, кроме запаха старой бумаги и сургуча, показалось ей, что она слышит теплый и тонкий аромат мандариновых цветов, пряностей и сухой острой травы. И вокруг стало теплее — будто она была уже не в Теранови, а в Истаиле с его дворцами, цветами и бассейнами с колышущимися цветными занавесками, с блеском золота и лазури, и вот-вот должен был раздаться рокочущий голос «Ты выйдешь за меня, Ани-эна?»
Деликатный стук в дверь вырвал ее из полудремы, в которой вспоминались обрывки разговоров и прикосновений, запахи и звуки, и охранники, увидев встающую из-за стола принцессу, обеспокоенно переглянулись — так бледна она была, и так лихорадочно блестели ее глаза.
— Извините за задержку, — сказала она совершенно обычным, спокойным тоном, как будто не разрывали ее сейчас два далеких и таких нужных ей мира. — Действительно, пора домой.
Глава 5
Утро воскресенья началось для меня со страшного грохота, и я вскочила, ощущая панический ужас, не проснувшись толком, заметалась по комнате, натягивая на себя одежду. И только через минуту сообразила, что гулкие удары ритмичны, что в коридоре не слышно звуков сирены, которую установил Мариан для предупреждения об опасности, а, значит, нам ничего не угрожает.
Но сердце колотилось, как сумасшедшее, и тело было все липкое от пота.
«Вот так-то, Марина, семь лет прошло, а ты подспудно ждешь нападения.»
Грохот продолжался, доносился он с улицы, и я выглянула в окно, прижалась, чтобы лучше видеть — в парк, совсем близко к нашему крылу была нагнана строительная техника, и несколько огромных машин колотушками загоняли в землю сваи.
За завтраком мы все были хмурые и нервные. Ответить, что происходит, нам никто не мог, отца еще не было, на звонки он не отвечал — спал еще, наверное. Неудивительно, я бы тоже поспала. И с удовольствием.
— И как я буду готовиться к зачету? — мрачно вопросила Алина, ковыряя яичницу. — У меня строки подпрыгивают, когда я читать пытаюсь. Поеду в библиотеку.
— А как же Васины дети? — вспомнила Поля с беспокойством. — Надо сходить, проведать, там, наверное, няня с ума сходит.
— Уехали они, — поделилась Каролинка — накрашенная, с разноцветными ногтями (мы все разглядывали эти ногти и перемигивались с Полли), — я с утра заглядывала, не было их. Горничная сказала, что Мариан распорядился сегодня увезти в поместье на неделю, до их с Васюшей возвращения. Мне тоже уроки готовить надо, между прочим. Но, — она повеселела, — теперь ведь можно не делать, да? Я как раз хотела попасть в мастерскую Доли Скорского на открытый урок.
— Кто это? — чтобы отвлечься, обреченно спросила я. Грохот стоял непрерывный — такое ощущение, что долбили уже прямо внутри головы. Младшенькая посмотрела на меня с жалостью. «Эх ты, серость», — говорил ее взгляд.
— Ты что, — сказала Кариша с превосходством, — это самый известный в мире художник, живой классик, можно сказать. Во всех музеях его картины висят. Он левша и изумительно работает с оттенками.
Это «изумительно» так манерно прозвучало в ее исполнении, что мы все заулыбались — а она надулась.
— Богема, — очень уважительным шепотом протянула Пол и тут же ткнула Каринку в бок пальцем — в отсутствие Ани можно было побаловаться. — Не дуйся, малышня. Езжай, конечно. А я в тир пойду, там все равно наушники и звук выстрелов. Раз уж нам никто не в состоянии сказать, что там делается и когда это все закончится.
— По-моему, вокруг нас плетется заговор, — провозгласила я, усердно выминая на хрустящем тосте глазки и улыбку, — все что-то скрывают.