– В песне поется, что кто-то скачет на коне, чтобы убить дракона, и его сердце полно благородных идей и прекрасных девушек, которых нужно спасти, и все такое. Но в том мире, где мы живем, кто-то скачет, чтобы сохранить собственную жизнь, а потом странствует, и с ним случаются необычные вещи, не имеющие ни малейшего смысла. Он вовсе не собирается прикончить дракона, просто дракон внезапно на него нападает, и он пытается уцелеть. И если ему повезет – или он очень хорош, а я не могу про себя так сказать, мне просто очень сильно повезло, – он остается в живых. А потом про него складывают песню. Ты понял?
Ринану даже удалось улыбнуться:
– Да, сир. Поверьте, я все понимаю.
Саймон почувствовал облегчение:
– Я рад. Потому что иногда, когда я пытаюсь объяснять некоторые вещи людям, они сморят на меня так, словно я немного безумен, но из-за того, что я король, и не просто, а Верховный, они помалкивают.
– Если честно, это очень хорошее объяснение, ваше величество.
– Пожалуй, главное, что я хочу тебе сказать, – продолжал король, – состоит в том, что я учился всякий раз, когда со мной что-то происходило. Никто не думает, что про него будут слагать песни, если ты понимаешь, о чем я говорю…
В этот момент послышался звук, сначала слабый, потом словно набирающий силу штормовой ветер – кто-то кричал, голоса других срывались на визг, – и король забыл, о чем говорил. Факелы поднимались вверх по склону, мерцая, точно светлячки, когда солдаты смешали ряды и побежали на помощь находившимся наверху разведчикам.
Саймон повернулся в поисках Эолейра или Кенрика, но не мог разглядеть их в разразившемся хаосе. Он знал, что должен быстро найти надежных солдат, чтобы те отвели юного арфиста в безопасный лагерь. Но его лошадь неожиданно встала на дыбы, и Саймону пришлось изо всех сил вцепиться в поводья, чтобы удержать ее на месте. Обернувшись, он увидел, что Ринан стоит на коленях, словно молится, и через мгновение увидел стрелу, дрожавшую в левой части груди юноши, под мышкой. А потом арфист рухнул лицом вниз, в черную грязь.
– Продолжай застегивать мои доспехи, – сказал Морган оруженосцу. Мелкин лишь посмотрел на него, а потом перевел взгляд на массивного солдата эркингарда, словно просил разрешения. Морган страшно разозлился, и ему показалось, что он может изрыгать дым, как печь. – Почему ты на него смотришь? Кто твой принц, я или он? – Он повернулся к стражнику. – Можно мне надеть доспехи, стражник, на случай, если здесь появится враг?
Солдат, коренастый, с синевой на подбородке, смущенно пожал плечами. Он так сильно щурился, что Морган едва смог разглядеть его глаза в узкую прорезь шлема.
– Конечно, ваше высочество, это разумно. Мне лишь сказали, что вам следует оставаться здесь, и, да спасет меня Бог, не указывать вашему высочеству, что делать в собственной палатке.
– Оставайся здесь, сказала моя бабушка. Оставайся здесь! – Морган помахал рукой, пока Мелкин не начал застегивать наручи доспеха. – Сэра Астриана тут нет. Как и сэра Ольвериса. И даже Порто, едва стоящий на ногах старый пьяница, не должен торчать в лагере вместе с женщинами.
– Я не женщина, ваше высочество, – заявил Мелкин с достоинством, но его голос дрогнул. – Стражник тоже. А больше здесь никого нет.
– Ну, тогда мы должны оставаться
Стражник посмотрел на него, и сначала Моргану показалось, что он промолчит, однако он заговорил медленно, тщательно подбирая слова:
– Так и есть, ваше высочество. Я бы и сам хотел им помочь, и, если бы мне повезло, сделал бы почти столько же, сколько ваше высочество. Если бы удача оказалась на моей стороне. – Его слова прозвучали жестко и неспешно, словно топот марширующих солдат. – Но вместо этого мне пришлось остаться с вами, рядом с женщинами, как вы сказали, потому что моя королева дала мне такой приказ.
На мгновение Моргану стало так жарко, что он не знал, рассмеется он сейчас, заплачет или закричит – ему казалось, еще немного, и он лопнет, точно мыльный пузырь. Но отвращение, которое, как ему показалось, он увидел на лице солдата, и поза Мелкина, словно оруженосец ждал от него удара, заставили Моргана почувствовать себя ребенком – так вела себя его сестра Лиллия, когда на нее накатывали приступы упрямства. Еще больше унижения. Он сглотнул, заставил себя сглотнуть еще раз, стараясь похоронить гневные слова, рвущиеся наружу. Затем, со спокойствием, достойным принца, хотя он так сжал кулаки, что ногти впились в ладони, вежливо кивнул стражнику и опустился на стул, чтобы Мелкину было удобнее его одевать.