И она наконец выбрала себе подходящий зонт: небесно-голубой с тонкой посеребренной ручкой и рисунком в виде ромашек. Он, и правда, очень ей подходил. Так я ей и сказал, понимая, что со мной явно творится что-то небывалое. В мозгу у меня вовсю звенели колокола тревоги, но я едва слышал их звон, ибо его напрочь заглушал некий ангельский хор, звучавший, казалось, повсюду вокруг нее.
— Спасибо, — поблагодарила меня Санни и вдруг снова расплакалась, закрыв лицо руками, точно маленькая девочка, и прижимая к груди подаренный зонтик. — Ох, извините, — еле вымолвила она, когда чуточку успокоилась, — это все из-за дождя. Я совершенно его не выношу! Знаете, как в той песенке о дождливых воскресеньях и понедельниках? Он такой холодный, противный! И вокруг от него делается
Я заставил умолкнуть собственную гордость. Ведь гордость есть даже у бога дождя, знаете ли; к тому же, признаться, я всегда считал мощный ливень одним из лучших произведений своего искусства.
— Да нет, конечно же, — успокоил я Санни, ласково беря ее за руку. — Просто вы, наверное, подцепили эту
— Наверное, вы правы. — Она снова улыбнулась, и ее улыбка была как рассвет. Вокруг сразу запели птицы, расцвели цветы, птицы и звери оживились, защебетали, заиграли, забегали в весеннем лесу… Ох, похоже, что эту
— Посмотрите-ка, — сказал я. — А дождь-то перестал.
С какой же душевной болью я его останавливал! Но оно того стоило — одна ее улыбка уже искупала все. Я шевельнул большим пальцем, и тучи расступились — правда, совсем немножко. Зато люди, работавшие на пшеничном поле в Канзасе, страшно удивились, увидев, как из синего и абсолютно безоблачного неба вдруг повалили крупные тяжелые хлопья снега.
А над нашими головами затрепетало над землей одно-единственное перышко солнечного света.
— Глядите, радуга! — радостно воскликнула Санни.
Хм-м… Однажды я выступал в ипостаси Нгалиода, Змея-Радуги, который служит неким мостом между двумя мирами — живых и мертвых. Я чуть приподнял мизинец, и в Киншасе сезон дождей начался почти на три месяца раньше обычного. Зато на Манхэттене радуга сперва ярко вспыхнула, затем удвоилась и осветила полгорода своим великолепным семицветным сиянием.
Санни ойкнула и даже затаила от восторга дыхание.
— Вот только радуги, к сожалению, без дождя не бывает, — негромко заметил я.
Она только глянула на меня своими поразительными глазами.
— А нельзя ли нам прогуляться под этой радугой? — спросила она, помолчав.
— Разумеется, если хотите.
Я тоже выбрал себе зонт — коричневый, с рисунком из концентрических кругов — и вместе с нею (она держала в руке свой небесно-голубой зонтик с ромашками) вышел на улицу. Солнце сверкало в плоских голубых лужах, и Санни с наслаждением топала прямо по этим лужам в своих летних сандалиях, отчего брызги так и летели во все стороны. Впрочем, небольшой дождичек все-таки продолжал моросить, но с таким веселым шумом, словно кто-то хлопал в маленькие ладошки. Грозовые облака собрались, почувствовав мое приближение, но я развеял их и пока что отослал подальше одним неопределенным мановением руки. В ту же минуту на японский город Окинава обрушился непонятный вихрь, разгромивший торговый центр, нанеся ущерб в четырнадцать миллионов долларов.
А на Манхэттене радуги танцевали вокруг нас, точно безумные дервиши.
— С ума сойти! — смеясь, воскликнула Санни. — Никогда раньше не видела ничего подобного!
Я кивнул, улыбаясь. Вряд ли хоть один человек в Нью-Йорке когда-либо видел нечто подобное.
Должно быть, наши воплощения существуют в любом уголке земного шара. Старые боги, забытые и полузабытые, ставшие смертными и еле перебивающиеся заработками в кабаре или бродячих цирках тех стран, которыми некогда повелевали. Забыть себя совсем нетрудно; забыть себя и свое прошлое — и существовать в формате обычной жизни людей, переезжая с места на место, самыми различными способами скрывая те навыки, которые еще, возможно, сохранились, и лишь иногда позволяя себе кого-нибудь, скажем, исцелить; лишь иногда испытывая неожиданные вспышки чудесного вдохновения, похожие на те грозовые тучи, что сперва собираются у горизонта в голубом августовском небе, а потом закрывают весь небосклон, нависая над истомившейся, пышущей жаром землей.