— Мне семьдесят пять, тебе сто двадцать пять, — распорядился он, — сам знаешь, как говорит наш генерал Мочалов: космонавты живут на земле. А раз на земле, значит, и водочки иногда немножечко можно.
Они выпили, и Андрей с жадностью набросился на закуски.
— Ты почему так мало ешь? — удивлялся он, глядя на гостя.
А Рогов в эту минуту хитровато рассчитывал: «Сто двадцать пять граммов водки я, разумеется, выпью, это не помешает. А вот на закуски нажимать не буду. Надо оставить место на второй обед. Володя Костров примет не хуже. Однако жаль такие грибы и крабы оставлять! Ишь как заразительно хрустит на зубах у Андрея огурец...»
И не знал Рогов одной небольшой детали: Субботину постоянно недоставало полутора килограммов в весе, и в эти дни он усиленно питался.
— Ты куда же? — закричал он, когда Леня собрался уходить. — А какой еще бифштекс впереди ожидается! Пальчики оближешь.
Но Леня, ссылаясь на дальнюю дорогу, поспешил уйти. Спустившись на этаж ниже ровно в семь, он очутился у Кострова. Володя встретил его по-домашнему просто, в одной пижаме. Жена его, Вера Ивановна, была на собрании женсовета, и он укладывал детей спать.
— Ты извини, мы тут сами будем хозяйничать, — сообщил Костров.
Он долго гремел мисками и кастрюлями на кухне, потом внес две тарелки жидкого рисового супа и сковородку с поджаренной баклажанной икрой.
— Вот. Ешь. Овощи — это очень полезно, в особенности для таких толстяков, как ты, — провозгласил он, — гораздо полезнее мяса. Да и мне надо два килограмма согнать, чтобы в весовую норму прийти. Так что у нас отношение к еде одинаковым должно быть. Правда?
— Правда, — упавшим голосом выдавил Леня и, с грустью вспоминая богатый стол у Андрея, подумал: «Ну, водочки-то он немного нальет, раз в гости в такой мороз пригласил. Не может быть, чтобы не налил».
И как раз в это мгновение Костров хлопнул себя ладонью по лбу.
— Вот голова садовая! Обед-то обедом. Но запить его надо! — весело воскликнул он. — Помнишь, как там у Маяковского: «Ну, а класс-то жажду заливает квасом? Класс — он тоже выпить не дурак!» Так, кажется?
— В общих чертах да, — обрадованно подтвердил Рогов.
Сопровождаемый его взглядом, Костров метнулся из комнаты, а Леня облегченно вздохнул: «Вот оно. Наконец-то опамятовался». Но Костров остановился в дверях и, не оборачиваясь, спросил:
— Позабыл выяснить, ты чем запивать будешь: молоком или нарзаном? Я спиртного не употребляю, да и тебе не советую. От него полнеешь.
— А кефира у тебя нет? — мрачно спросил журналист.
Позже он сам со смехом рассказывал всем эту историю.
Генерал Мочалов, не уставая, повторял:
— Запомните, вы теперь — другие. Авиация была для вас только первой ступенью. Вторая ступень — космонавтика, и ой каких сил потребует она от каждого, прежде чем кто-то будет допущен к старту!
Алеша Горелов прекрасно уяснил смысл этих слов. Его друзья по отряду ушли далеко вперед, и часто во время их бесед он никак не мог себя проявить, а только слушал и слушал, потому что многое из того, о чем они говорили, было для него еще недосягаемым. Разве мог он поддерживать беседу с Володей Костровым, когда речь шла об анализе бесконечно малых величин, теории вероятности или интегральном исчислении? Мог ли тягаться с Андреем Субботиным, если речь заходила о вселенной, характеристике небесных тел и Галактики? Игорь Дремов был не только отличным бильярдистом и незаменимым нападающим в гарнизонной хоккейной команде. Он выступал с блестящими философскими докладами, мог часами говорить о древнегреческих мыслителях, о римском праве, материалистах восемнадцатого века, о ленинских философских работах. Сергей Ножиков был не только их партийным вожаком, но и отличным инженером. Вместе с Володей Костровым он часто выезжал на завод, где создавались новые космические корабли, вместе с конструкторами участвовал в сложных усовершенствованиях.
Алеша гордился, что попал в семью этих умных дружных людей, но постоянно чувствовал, как много ему еще недостает. И он был рад видеть, с какой трогательной заботливостью все ему помогают учиться и никто при этом не подчеркивает своего превосходства. Его приняли здесь как равного...
Он всегда спал крепко, как и всякий человек, сменивший много разных жилищ в своей жизни и привыкший быстро засыпать на любой постели. Снился Алексею то родной Верхневолжск и старая добрая мать, то ровное знойное поле Соболевского аэродрома и бронзовое от загара лицо комдива Ефимкова, то сосредоточенный Володя Костров, с которым он никак не может решить математическую задачу. Сны были разными, сменялись быстро и неожиданно, вплоть до той минуты, когда жесткий звонок будильника обрывал их. Открыв глаза, Алексей мгновенно возвращался к действительности. В сурдокамере было тепло, на пультовой уже включили свет, и он видел четкие часовые стрелки, показывавшие семь утра. Алеша включил микрофон, чуть хрипловатым со сна голосом передал: