– А заодно и уделать того дрянного коротышку! – бывшая магиня пнула пустой бутыль из-под сока. – Да так уделать, чтобы его крохотные частички тела разлетелись по всему Мистору! Эта мелкая тварь виновата во всём, что случилось со мной! Моя жизнь превратилась в сущий ад! В чудовищную карикатуру жизни! В исполненную страха, боли и страдания попытку выжить! Ненавижу его! Ох, как же я всё-таки его ненавижу!!!
– Я тебя даже в чём-то понимаю… – согласился Дирок. – Это из-за него Марконий нанял меня следить за твоей «аппетитной задницей». Я его тоже по своему ненавижу… Но, с другой стороны, если бы граф нанял кого-то другого, то ты давно бы уже была мертва…
– Чего? – удивлённо подняла брови Миррил.
– Ну… – замялся Дирок. – В общем, мне бы не хотелось, чтобы с тобой что-то случилось…
– Ты что, смотришь на меня как на что-то большее, чем работу? – поразилась девушка. От Дирока она уж совсем не ожидала такого.
– Ну… – ещё больше смутился телохранитель. – Я к тебе… привык, что ли…
– Как в висок бить кулаком, так не привык, – сказала Миррил и тут же разозлилась на себя, ведь сказать она хотела совсем другое…
– Собирай остатки еды, – сухим, как пески Вечной пустыни, голосом проскрипел Дирок. – Нам предстоит долгая дорога. В Мистор.
Глава 10:
В ближайшем посёлке Малый Лантыр беглецы продали машину уж за очень низкую цену, чему несказанно возрадовался один фарк – неприлично толстый фермер с мозолистыми руками и культёй на месте рудиментарной руки в низе живота. Его засаленное морщинистое лицо буквально лоснилось лукавством и счастьем. Он был так доволен, что даже не взял дополнительных денег за походный рюкзак, набитый снедью, одежду, тщательно отобранную по размеру из тряпья его многочисленной семьи, и пышный кучерявый парик со своей лысой головы. К совету перекрасить машину и сменить номера фарк отнёсся с большим пониманием…
Полагать, что марка машины и цифровой знак неизвестны наёмникам, охотящимся на Миррил – чистейшей воды тупость. Одно дело стремглав помчать к Римбарану на машине,
В парикмахерской «У Альбертиньо» дешёвыми и покрытыми кое-где ржавчиной ножницами неприятная на вид женщина в застиранном халате состригла Миррил её длинные волнистые волосы. С новой короткой причёской бывшая магиня стала похожа на красивого тринадцатилетнего мальчика-блондинчика.
После насилия над волосами, Миррил искала лишь одно утешение – баню. Ей так хотелось по-человечески помыться, попариться и привести, в конце-то концов, себя в порядок! На пути последнего утешения непреклонной горой возрос Дирок: нельзя принимать баню с травмой головы, пусть и заживающей. Дошло до истерики, но, как и всегда, Дирок успокоил Миррил силой и поволок в постоялый двор, в котором они сняли комнатку на одну ночь.
Бывшей магине пришлось довольствоваться убогими капельками общественного душа и куском дешёвого мыла, пахнущего увядающими фиалками с примесью гуталина.
Вечером Дирок запер Миррил в комнате, чтобы та не вздумала побежать в баню или ещё куда. А сам отправился в ближайшую питейную – заводить знакомства с представителями местного воровского сословия.
Деревянные столики с облупившейся краской, густой, едкий дым дешёвого табака, кислое, что тысяча лимонов, лицо бармена, недоброжелательные взгляды отдыхающих и молоденькая грудастая официантка, наивно мечтающая встретить в этой дыре своего волшебного принца на белой паровой машине… В общем, всё как в любом баре захолустных городишек.
Дирок сел за единственный свободный стул у барной стойки между сизокожим толстяком человеком и карликом йорком, подложившим под тощий зад (если ту точку тела, на которой он сидел, можно было так назвать) стопку книг. Бармен нарочито не замечал наёмника, ведя с толстяком бессмысленный разговор про удой скота. Оказывается, в этом квартале козы дали молока на пять целых и две десятых процента меньше, чем в прошлом. Должно быть, причиной этому послужило отсыревшее сено, которым непорядочные фермеры пичкали бедняжек козочек. Ай-я-яй! Зато коровы в этом сезоне побили все рекорды…
Подождав немного, Дирок щёлкнул пальцем прямо перед лицом бармена, не излучавшим и капли заинтересованности удоем рогатого скота. Толстяк тут же умолк и вперил исполненный злобы бычий взгляд на наёмника. Бармен тоже повернулся, но лицо его оставалось таким же непроницаемо кислым.