Я: «Куда ты ушел? Что-то случилось. Я искалечен. Не исчез ли Бог у меня из вида?»
Где Бог?
Что случилось?
Как пусто, как совершенно пусто! Должен ли я объявить людям, как ты исчез? Изречь евангелие опустошительного одиночества?
Идти ли нам всем в пустыню и посыпать пеплом головы, ведь Бог покинул нас?
Я верю и принимаю, что Бог[290]
есть нечто отличное от меня.Он взлетел в ликующей радости.
Я остаюсь в ночи боли.
Больше не с Богом,[291]
а наедине с собой.Теперь закройтесь, бронзовые двери, что я открыл, чтобы разрушительный поток уничтожил и убил всех людей, открытые, словно повивальной бабкой Бога.
Закройтесь, да покроют вас горы, а моря да потекут над вами.[292]
Я пришел к самости,[293]
пустая и жалкая фигура. Мое я! Мне он не нужен был в спутники. Я обнаружил себя с ним. Я бы предпочел дурную женщину или упрямую гончую, но собственное я — это ужасает меня.Нужно деяние, чтобы растратить десятилетия, и сделать это бесцельно. Я должен догнать кусочек Средних Веков — в себе. Мы только закончили Средние Века — других. Я должен начать рано, в тот период, когда вымирали отшельники.[295] Аскетизм, инквизиция, пытки под рукой, навязывают себя. Варвару требуются варварские средства обучения. Мое я, ты варвар. Я хочу жить с тобой, потому я пронесу тебя через совершенно средневековый Ад, пока ты не сделаешь жизнь с тобой выносимой. Ты должно быть сосудом и лоном жизни, потому я очищу тебя.Пробный камень остается наедине с собой.
Это путь.