– Ваше высокопревосходительство! Вы получили мою запис-ку из Найденбурга, вчера?
Облако вины, вот только что и было на челе Самсонова. Может быть, полуузнавая, может быть, безсознательно:
– Нет, не получил.
И – что же теперь? И кому ж теперь рассказывать, как было под Уздау? как ещё вчера под Найденбургом?..
Поздно, ненужно: на такой высоте парил Самсонов, что это было ненужно ему, уже не окружённому наземным противником, уже не угрожаемому, уже превзошедшему все опасности. Нет, не облако вины, но облако непóнятого величия проплывало по челу Командующего: может быть, по внешности он и сделал что противоречащее обычной земной стратегии и тактике, но с его новой точки зрения всё было глубоко верно.
– Я – полковник Воротынцев! Из Ставки! Я…
В своём не проезде, но проплытии над этим табором, над всем полем сражения, не нуждался Командующий вспоминать прошлые земные встречи и прошлые дела.
Почему он – прощался? Куда уезжал? Вчера утром выехав к центральным корпусам – на кого ж сегодня покидал их? Почему не готовил группу прорыва? Его собственный револьвера барабан – полон ли?
Нет. И возрастом, и многолетним положением генерал-от-кавалерии всё равно был закрыт от доброго совета полковника, даже и не паря. В возвышенности и была беззащитность.
Головы их коней оказались рядом. И вдруг Самсонов улыбнулся Воротынцеву просто и сказал просто:
– Теперь мне остаётся только куропаткинское существование.
Узнал?..