— Ты сделал ей больно, — голос мамы звенит от ярости. — Я больше не позволю тебе мучить ее! Уходи, или я вызову полицию! У тебя больше нет надо мной власти. Ты не будешь манипулировать мной.
Я никогда не слышала, чтобы мама говорила так смело. Мне до боли хочется подбежать и обнять ее. Сказать, как я горжусь ею.
Но мне страшно.
А вдруг он меня поймает?
— Кейди, возвращайся в постель, — ворчит у меня за спиной Боунз. — Если он тебя увидит…
Я поворачиваюсь. Хочу посмотреть на своего друга. Но не вижу его. Я никогда его не вижу. Но зато хорошо слышу.
— А если он опять обидит мамочку? — со слезами спрашиваю я.
Теплая поддержка Боунза окутывает меня. С ним мне комфортно. Я чувствую себя в полной безопасности.
— А если он снова сделает тебе больно?
Мерзкая чернота заключает меня в свои леденящие объятия. Это болезненное чувство напоминает просмотренное в школе научное видео. Разлив нефти в океане приводит к гибели множества птиц. Чайки покрываются скользкой черной субстанцией, которая намертво прилипает к их крошечным телам. Нет иного способа удалить ее. Только соскребать, соскребать и соскребать.
Я хочу избавиться от этого чувства. Чтобы кто-нибудь стер его с меня.
Папа мерзкий и вызывает жуткий страх. Он оскверняет меня снаружи.
Но я хочу быть абсолютно чистой. Такой же, как чайки.
Ведь добровольцы смыли с них грязь.
А кто поможет мне все это смыть?
Большие карие глаза. Черные прямые волосы. Кривая ухмылка.
Йео.
Йео смоет все это. Я его Кузнечик. Он мой друг. Настоящий друг.
— Я тоже настоящий, — бурчит Боунз, оскорбленный моими мыслями.
— Знаю, глупыш, — улыбаюсь я.
Что-то грохочет в маминой комнате, и мы с Боунзом подпрыгиваем от неожиданности.
— Возвращайся в постель, Кейди, — требует он. В его голосе я слышу легкую панику.
Боунз никогда не боится. Если он напуган, то мне делается еще страшнее.
— Но мамочка…
— Иди!
Боунз иногда ревет.
И его рев заставляет меня бежать.
Боунз
Как только Кейди скрывается в тени, я сжимаю кулаки и врываюсь в спальню ее мамы. Страх грозит разорвать мою грудь пополам, но мой долг — защитить Кейди. Она такая маленькая и такая невинная. Ее безжалостный отец причиняет ей боль. Я ненавижу его.
— Так, так, так, — голос Нормана низкий и напряженный. Он почти рычит. — И кто же тут у нас? — загорается лампа, и я вижу его гигантскую фигуру, маячащую рядом с кроватью. Он выглядит немного больше, чем в прошлую нашу встречу. Его глаза еще темнее и боле дикие. Норман покачивается, и я понимаю, что он пьян.