Не святотатство ли это – рассказывать, как я после твоей смерти вышел на улицу и нашел новую девчонку на ночь, шлюху для развлечения? К тому же красивую, чем-то неуловимо похожую на тебя. Подумал: может, это твой дух вселился в нее, – хотел тем самым оправдаться перед тобой. Попытаться реализовать нашу нелюбовь еще раз…
Но на самом деле, как выяснилось, пережить замещение, пережить с ней еще раз нашу нелюбовь и наше падение и очутиться на дне морском рядом с тобой, со своей первой нелюбовью.
Нет, я не считаю себя повинным в твоей смерти. Скорее повинным в своей нелюбви к тебе… И это моя беда, что получилось всего лишь показать, как наши места после смерти с легкостью занимают другие. И как твое место с легкостью заняла другая и так же с легкостью его потеряла.
Что называется, оттрахал и выгнал. И только волны осушили невидимые слезы.
Мне вовсе не трудно все начать сначала, как предположила наш общий друг Рита. Трудно начать по-другому. А значит, эти отношения с женщинами постоянны и имеют право быть описанными.
И теперь мне ясно, зачем я начал писать эту историю. Я начал ее писать в противовес всем мною прочитанным романам о любви. Все только и делают кругом, что говорят и пишут о некой любви. Кругом столько всего прекрасного написано о любви. И эти романы вытесняют наши с тобой отношения за борт, так что я даже не знаю, имеют ли они право на жизнь.
Более того, любовь возведена в некий культ. Культ прекрасной дамы, когда-то на востоке бывший образом любви к богу, подменен буквальным смыслом.
Но мне от этого не легче, мне становится больно, когда культ любви своей агрессивностью вытаптывает на корню наши незатейливые отношения, делая их чем-то второстепенным, ненужным, не имеющим ценности… Даже под водой, там, где корабли затоплены в шахматном порядке, вытаптывает – морскими конями.
Когда-нибудь любимая жена или сын спросят меня: откуда такое странное желание написать о нелюбви? И действительно ли я в жизни никого не любил? Возможно, в будущем не найдется слов или даже мыслей, а пока плазма все еще бурлит и пока я не связан никакими глупыми, кем-то придуманными и возведенными в культ обязательствами, я знаю ответ: нелюбовь – смысл всей моей жизни.
Посмотри, кругом столько красоты: море, порт, туманное утро, чайки парят. Кругом столько красивых девушек. И тем не менее смысл моей жизни – нелюбовь. И я вновь и вновь удивляюсь, как можно не любить всех этих женщин на улицах такого прекрасного города и на фоне такого безбрежного ласкового моря. И это удивление режет меня нестерпимой болью. Да, я страдаю от своей нелюбви к тебе. Даже сейчас…
И я наказываю себя полным крушением надежд когда-нибудь полюбить. Один на дне, вечно Твой и не Твой. Я.
Мавр
Эта история, как и многие другие, началась с порочных фантазий о праздности. Ибо все фантазии суть диванные размышления о том, как без особых усилий сорвать куш покруче. Да еще нанять Сизифа, мающегося без работы у подножия светской горы “Монблан”, чтобы он помог эту ношу взнести на самую вершину, именуемую в свете “Олимпом”. Главное, чтобы потом всю оставшуюся жизнь в окружении юных жен провести на Сейшелах, Канарах, Ибице – под медитативно-сонную музыку “Кафе дель Мар”.
Учеба в вузе казалась мне пустяковым делом. Экзамены я сдавал легко, а потому не особо утруждал себя посещением занятий и чтением книг на древнегреческом и старофранцузском. Меня занимали поиски денег на студенческое житье-бытье. По вечерам я захаживал в игровой зал, раскинувши свои сети в запруде гипермаркета. Там я надеялся за одну монетку выиграть целое состояние. Сумма стипендии мне тогда казалась приличным состоянием. Денег не хватало не то что на кафе и очаровательную собеседницу в прикиде а-ля княжна Тараканова, а даже на ужин в окружении тараканов в грязной студенческой столовой.
Нет, я пока не играл сам. Я лишь наблюдал, чертил чертежи, рисовал графики, высчитывал серии. Будучи студентом экономического факультета, я рассуждал, что у этих аппаратов должна быть система.
Но уже тогда я ловил себя на мысли, что мне нравится мелодия звенящих монет. Музыка легких денег увлекала, завораживала. Она снилась мне по ночам. А перед глазами так и мелькали сундуки с пиратскими сокровищами на дне морском, по которым медленно ползает рука-клешня, словно в наслаждении поглаживая свои несметные богатства. Только приглядевшись, можно было разобрать, что это клешня краба или рака.
И вот однажды эта клешня добралась до меня. Она буквально свалилась мне на голову, зловеще нависнув над мордами красных плюшевых коней, купавшихся в огромном стеклянном кубе. Завороженный, я остановился у игрового автомата, наблюдая, как мальчик пытается зацепить, то машинку, то мышонка, то собачку с остекленевшими от холода и одиночества глазами-пуговицами. Или дотянуться до милых котят, таких жалостливых на вид, словно их несут топить на дне короба. И все они в этом коробе сбились и лежали вповалку на дне жизни, неестественно переплетя туловища и тараща слепые глаза.