Йомфру Хильда уселась на почетное хозяйское сиденье и посадила возле себя Ингитору. Дружина Бергвида разместилась за столами, где кроме них сидело еще человек двадцать, судя по виду, местные хёльды и бонды побогаче. Пир начался: за спиной Ингиторы появилась рабыня и прислуживала ей, точно так же как в Эльвенэсе. Перед ней оказался кусок пышущей жаром оленины, но после всего пережитого вид и запах жареного мяса вызвал у нее дурноту. Она не ела весь день, но чувствовала себя настолько разбитой, что на еду у нее не хватало сил. Попросив творога, она стала понемножку есть, чтобы не упасть в обморок и иметь силы отвечать на вопросы хозяйки.
Бергвид не показывался, и Ингитора вздохнула чуть свободнее, надеясь, что сегодня больше его не увидит. Ее мучила страстное желание, чтобы он никогда больше не появлялся и исчез, как страшный сон, но она понимала его несбыточность.
– Бергвид хёвдинг, брат мой, сейчас в святилище Тюрсхейм, – сама пустилась объяснять йомфру Хильда. – Здесь неподалеку святилище Тюра – Тюрсхейм. Наверное, ты слышала о нем? Говорят, это самое древнее святилище Однорукого на земле, – отчасти хвастливо прибавила она, как будто сама его построила. – Говорят, на этом месте стоял его дом в те времена, когда все двенадцать асов были конунгами в своих племенах. Потому так и называется – не святилище, а Дом Тюра. Бергвид хёвдинг, брат мой, всегда проводит там ночь после того, как разделается с каким-нибудь кораблем. Он ходит туда один и всю ночь говорит там с мертвыми.
– С какими мертвыми?
– Со своим отцом Стюрмиром конунгом. С кюной Даллой, нашей общей матерью. Он рассказывает им, каких врагов он одолел в их честь и ради их памяти, каких и сколько спутников послал им в мир Хель. Он знает такую ворожбу, чтобы все, кто погибнет от его руки, переходили в Хель и там становились слугами его родителей. Это Дагейда его научила. Там есть уже довольно знатные люди. Рагневальд Наковальня, например, родич вашего конунга Хеймира. Бергвид хёвдинг очень хотел бы присоединить к ним и самого Хеймира конунга. Или Торбранда конунга, но тот давно мертв. Ну, так расскажи мне, что у тебя с Торвардом?
– Так спрашивают о любовной связи! – Ингитора усмехнулась, как ни мало сил у нее еще оставалось на смех. – «Что у тебя с ним было?» Было то, что я его в глаза не видела, но он убил моего отца и мне пришлось взять на себя долг мести за него, потому что других родичей у нас нет.
– Ну, ну, расскажи!
Йомфру Хильда прямо-таки источала жадное любопытство и совсем не принимала в расчет, как измучена ее гостья. Ингитору спасало только то, что она после многочисленных повторений могла рассказывать свою сагу даже во сне. Все уже казалось ей сном: и этот дом, совсем новый, с новыми резными столбами, увешанный коврами, видимо, награбленными, с весело пирующими, пьющими и поющими людьми Бергвида и осмотрительными, с опаской на них поглядывающими соседями йомфру Хильды. Сном был весь прошедший день: сквозь мутную пелену усталости он казался длинным, как целый год, рваным, непонятным… Она так отупела, что даже гибель «Бергбура» уже не казалась ей чем-то ужасным. Корабли с дружиной, вытканные красными нитями на синем или коричневом поле ковров, покачивались перед ней, словно плыли по тканному морю. Как сквозь сон, она рассматривала йомфру Хильду, и та казалась состоящей из отдельных частей, но каждая часть прочно и резко отпечатывалась в памяти. Светло-карие глаза, блестящие настырным, нескромным любопытством, маленькие, белые, тонкие в запястьях ручки, со множеством золотых колец и с обгрызенными ногтями… Невысокая, очень худенькая, йомфру Хильда была миловидна и решительно ничем не напоминала своего брата Бергвида. Держалась она очень самоуверенно, покрикивала на Бергвидовых хирдманов, если они вели себя слишком шумно, и они слушались ее. Одетая в красную шелковую рубаху с золотой вышивкой, в лиловое платье, со множеством золота на груди, на руках, на лбу, она выглядела как героиня древней саги о золоте дракона, как Гудрун, еще не потерявшая обоих братьев. Но все в ней казалось каким-то сбитым, неуравновешенным: дорогая одежда сидела неловко, а волосы под золотым узорным обручем были плохо расчесаны и спутались прядями. Кости, с которых она обгрызала мясо, Хильда швыряла прямо в очаг, а руку вытирала о подол, хотя рядом стояла красивая бронзовая чаша для мытья рук и лежало полотенце.