Причин тому можно выделить несколько. Во-первых, сами по себе сравнения Франции с той же Бразилией не очень корректны – Чарльз Миллер приехал в Сан-Паулу в 1894 году, когда в самой Англии были уже четкие правила, настоящая лига и кое-какие традиции. Продать публике такой продукт было не очень-то сложно, тогда как во Францию по очевидным причинам футбол попал намного раньше и первоначально был откровенно сыроват. Простой пример: мы знаем, что к северу от Парижа в футбол играли еще до франко-прусской войны, но мы очень сомневаемся, что хотя бы два матча того времени были сыграны по одинаковым правилам. Вполне возможно, что куда больше те матчи напоминали не футбол, а традиционную нормандскую игру ля шуль. Понятно, что подобная неразбериха популярности новой забаве не добавляла и условий для футбольной лихорадки во Франции шестидесятых еще не сложилось.
Вторая и третья причины несколько интереснее – хотя бы потому, что они существенно тормозили развитие футбола в стране и дальше. Одна из них заключается в том, что французы XIX века любили спорт, но спорт сугубо индивидуальный. Фехтование и теннис считались лучшими занятиями для элиты, бокс приводил в экстаз публику попроще, а в середине века страна влюбилась в велогонки. Многие спортивные объединения имели в названии слово “Racing”, а главная спортивная газета страны вплоть до 1946 года будет называться “L’Auto” и футбол на ее страницах будет не самым желанным гостем. Похоже, что футбол с его “стадностью” и грязными полями не вписывался в стилистику Второй Империи чисто эстетически.
Третья причина – это регби. Как несложно догадаться, эта игра оказалась во Франции примерно в то же время и примерно таким же образом, что и футбол. И поначалу составляла ему более чем успешную конкуренцию. В первую очередь это касается юго-запада страны, где и так уже несколько веков играли в очень похожую игру под названием баретт. Вот на смену этому самому баретту в Бордо, Тулузе и окрестностях регби и пришел. Сказалось тут и то, что промышленники юго-запада исторически предпочитали посылать детей именно в те английские колледжи, где приоритет отдавался регби. Последствия такого разделения ощущаются до сих пор: если посмотреть на карту клубов французской Лиги 1, взявших старт в чемпионате-2020/21, то очень заметно, что на юго-западе образуется внушительная дыра.
Чудовищное поражение во франко-прусской войне изменило многое, в том числе и для футбола. Канцлер Германии Отто фон Бисмарк вполне обоснованно считал Францию главной угрозой немецкому единству, поэтому рассматривал капитуляцию 1871 года всего лишь как веху на пути к сведению соседнего государства на уровень второстепенной державы. Для этого Бисмарк приговорил побежденных французов к невероятной контрибуции в 5 миллиардов франков, а также отторг от страны промышленно развитые Эльзас и Лотарингию. Если бы до 1875 года контрибуция не была выплачена (а многие эксперты считали это требование откровенно невыполнимым), то Германия имела бы право нанести еще один военный удар. На этот раз смертельный.
Бисмарк фатально недооценил французов. Униженная нация, только что пережившая не только позор военного поражения, но и кровавую баню Парижской коммуны, сплотилась перед лицом трудностей и остервенело взялась за работу.
Идея реванша в те годы охватила все слои населения, в том числе и детей. Учитель Блондель разбил во дворе школы сад, где самый крупный куст был Парижем. Этот куст Блондель украсил трехцветным флагом, а на кустах к востоку от него развесил траурные черные флаги – это были “Эльзас” и “Лотарингия”. Учитель открыто заявлял, что видит своей целью “воспитание детей-патриотов”, которые “вырастут и вернут родине восточные департаменты”. И Блондель был далеко не уникален, в подобном духе вели занятия многие учителя. А по воскресеньям дети слышали похожие идеи в церквях, где вопреки протестам Бисмарка открыто служились молебны за скорейшее возвращение Эльзаса и Лотарингии.