– Прежде всего, нужно снять осаду с Ольвии, – продолжал Иллур как ни в чем не бывало и даже принялся собственноручно отрезать мясо от закопченной туши, кинув один кусок на блюдо брату, другой себе, – это мы сделаем обязательно, хотя Гатар и привел туда свою главную армию. Очень хочет взять и спалить этот город, словно это моя столица. Даже большую часть воинов увел от границ Крыма, лишь бы успеть. И поэтому мы с тобой вскоре сами покинем Крым, где отсиживаемся до нужного времени, нанесем удар и вернем себе прибрежные степи.
– А почему он нас предал? – вдруг вопросил Леха, дожевав кусок мяса, и тут же осекся, увидев злобный блеск в глазах брата, словно этот вопрос взбесил царя. Но все же закончил свою речь: – Ведь Гатар долго воевал с нами против греков, вместе в дальний поход ходили… с амазонками. И вдруг такое. Это ведь римляне его, говорят, надоумили?
Иллур оторвал взгляд от огня и вперил его в кровного брата, словно тот был неразумным ребенком, раз спрашивал об этом. Долгое время они сидели молча, слушая только треск углей. Ларин боялся нарушить тишину первым. Наконец царь вновь заговорил.
– Фарзой уже давно предупреждал меня, что нет у нас врага важнее сарматов. Потому что они – такие же как мы.
Иллур поднял опрокинутую чашу, а Ларин плеснул ему вина из кувшина. Царь выпил и на этот раз медленно поставил недопитую чашу на плоский камень.
– Их царь Гатар имеет множество земель, но давно мечтает получить выход к морю. По морю легче торговать. И здесь наши желания сходятся, только у меня этот выход давно есть, и даже флот уже есть.
А Гатар, несмотря на всю свою конницу, должен просить помощи у греков Боспора и в торговле и в войне. Он, как и я, мечтает построить огромную кочевую империю и многого уже добился. Только выйти к морю ему мешает моя страна. И Гатар отлично понимает – пока я жив, выхода к этому морю он никогда не получит.
Иллур замолчал ненадолго, отправив в рот засахаренное яблоко. Прожевал, запил вином, бросил взгляд на звезды и продолжил свою речь. Лехе оставалось только молча слушать.
– Поэтому он принял мое предложение участвовать в совместном походе, в надежде, что этот выход у него появится и без войны со мной. Но я все время направлял его отряды дальними от моря путями, тянул время, получая свое, и в конце концов Гатар не выдержал.
– Но, – выдавил из себя Ларин, – если ты знал… то есть думал, что они на нас нападут, почему же мы тогда зашли так далеко по Истру? Почти до Греции дошли, я даже успел посмотреть на римские земли. А у нас за спиной был такой враг.
Леха был уже настолько пьян и возмущен недальновидностью Иллура, что осмелился покритиковать политику кровного брата, невзирая на последствия.
– И даже Фарзой тебе говорил, мол, надо разбить сарматов. Куда же мы попер… то есть пошли тогда? Надо же было этого Гатара приструнить, чтобы остальным неповадно было.
К его удивлению, Иллур не впал в ярость, а заговорил так, словно извинялся.
– Я знал о его желаниях, но думал, что мне хватит времени полностью разбить гетов, тогда бы все вышло иначе, но… тут вмешались римляне. Они знали о моих распрях с сарматами. Их золото и стало последней каплей, перевесившей на этих весах.
Ларин долго молчал, пережевывая мясо и «переваривая» услышанное. С римлянами ему было теперь все ясно, но вот с Карфагеном, где шла междоусобная война, выходили одни вопросы. Леха по долгу службы уже пообтерся в высших сферах, но никак не мог понять, на чьей стороне они с Иллуром теперь воюют. Пока Карфаген оставался единым, все было в порядке. Но теперь… Иллур вроде бы крепко дружил с сенатором Магоном, с которым у него были давние дела. А лучший кореш скифского адмирала Федор Чайка переметнулся на сторону Ганнибала. Тот сам захотел быть царем и, ясное дело, сенаторов теперь недолюбливал. Однако все военные действия, которые скифы до сих пор вели на южном фронте, как бы поддерживали усилия Ганнибала захватить Рим. Именно Ганнибала, а не сенаторов. Попытавшись самостоятельно ответить себе на все эти вопросы, Леха окончательно запутался и в итоге решил поступить просто. Спросить Иллура напрямик, а там будь что будет.
В голове шумело, слова как-то не очень клеились друг к другу. «Чертово вино, – подумал адмирал, – хорошо вставляет. Надо будет спросить у царя, кто ему такую вещь привез».
– Послушай, брат, – начал Леха осторожно, – ты помнишь моего друга… ну, того, с кем мы едва не угодили к тебе в рабство, а потом он приплывал послом от Карфагена.
– Твой друг прибыл ко мне от Ганнибала, – поправил его Иллур, которого не мог сбить с толку даже хмель, – старейшины Карфагена тут ни при чем. Да он и не скрывал этого.
– Значит, – обрадовался Леха, – мы… дружим с этим самым Ганнибалом? А как же твой… друг Магон?
Иллур перевел взгляд с тлевших углей и впервые посмотрел на своего кровного брата так, словно тот удивил его своей прозорливостью.