Свет погасили страны, – дремлют, крутясь с боку на бок,Обращаются в трансконтинентальное нечто. Движутся, свет поглощаяИз огромного камня Луны, что повис на крыле самолетном.Бортинженеру сонно, он молит о чашке кофе, — а внутрь, между тем, проникаетНездешний, космический ветра вой. В кухонном отсеке, где громоздятся подносы,Шарит она, в поисках пледа, в форме своей изящной,Чтобы заткнуть щелку над дверью, неплотно прикрытой. И, будто бы настежь ее распахнула, —Крик молчаливый в легких оледеневших, — она вылетает наружу.Кругом пустота, исчез самолет, – и лишь держит ее за горлоНеумолчный крик пустоты. Падать. Жить. Готовиться стать чем-то,Чего никогда еще раньше не бывало и не живало. Крик, – воздуха не хватает, —Но есть на губах помада, а на ножках – чулок паутинки. Подогнана тщательно форма,Держится шляпка… но руки и ноги разбросаны странно, будто бы вне пространства.В разреженном воздухе лежа, дышит она – и всем своим телом стремитсяСдержать дыханье. Но тут, – а до смерти внизу еще тысячи футов, – внезапно,Как собственной волей, она свой полет замедляет. Ей становится вдруг любопытно.Маневрирует всем телом, – озираясь, чтоб рассмотреть получше. Парит высоко-высоко,В самой срединности бытия, заключенного в бренное тело. Летит, рассекая воздух со свистом,Облаченная в темный свой танец. Тело теряет вес, с гигантских высот устремляясьС легкостью странной, чудесной, – с легкостью сновиденьяИли лунного света, который питает тучные пашниРодины чьей-то в одном из центральных штатов. Она ощущает тепло, что разлитоВ полете ее безбрежном. Дышит все легче и легче тем, что за воздух считает. Окрестный пейзажСтановится человечней, – слева и справа плывут облака, уверенно, строго.Рядком пролетая, она их хватает. К себе прижимает. Лежит и болтает ногами, —Глаза распахнуты ветром, рот жадно вдыхает, вбирая,Полей кукурузных тепло. Лежит она на спине, —Как на гигантских подушках, – вот хоть сейчас повернисьК кому-то, кто рядом в постели подарит улыбку.Она понимает: сейчас рассеется тьма. МожноПадать стремительно, птицей бескрылой, — или кружиться безумной гимнасткойВ тепле полей, чьи посевы встают под луною летней. Есть у нее еще времяПожить в неземном покое. Поглядеть на земные огни, — далекие, не коснуться! —И на шоссе непременное, – вот его поздняя тачка (бесценная для владельца)Фарами щупает чутко, до городка добираясь. По правую руку ее —Крыло ее правое? – водная ясная гладь поймала луну и скошенным боком играет,Плеща серебром. Господи, зло и добро слились воедино в бесчисленных позах страсти,Танца и сна. Но вот она с тучей столкнулась, – мокрая! Где же плащик?А впрочем, – плевать. Сквозь прорехи в туче мерцаютОгни городишек бессчетных. Она опускается к ним, — как струи дождя,Сквозь который стремится вперед одинокий автобус.Свет из автобусных окон ей – путеводная стрелка:Дальше – вперед и прямо! Как искушенный ныряльщик,«Солдатиком» прыгает вниз. Юбка изящно взлетает, —Прямо в лицо тканью, пропитанной страхом. Голы исступленно ноги.Вытянув руки, стремится нащупать опору, — прочное что-то: схватить, удержаться,Дрожь тела унять! А поодаль мелькают перья, —Вытянув шеи, птицы снуют и дивятся. Взглянуть в их глаза золотые,И – откровеньем! – взгляд старой совы, что курятники озирает,Стараясь увидеть цыпленка. Эх, курочки вдруг захотелось!Зренье ее обострилось и ястребу стало подобным.Ярче, крупнее стали огни автомобилей,Товарняков и мостов, что изогнуты аркой,И диска луны, по извивам речным плывущей.Среднего Запада тьма озарилась небесным светом.Кролик в кустах белеет. Цыплята жалобно квохчут,Жмутся друг к дружке. И у нее – там, в небе —Есть еще время пожить, в смутно-упорной надежде,Что долгим будет полет. Паденье. Стремленье,Что самой силой своей способно достичь контроляИ изменить самой гравитации суть, обернувшись, —Как повернулась бы вдруг луна стороною обратной, —Новою Силой. Есть еще время жить, дышать, чем дышать невозможно.Целая ночь впереди, – есть время оправить юбку,Что, будто мыши летучей плотные крылья, ее направляет полет.Ее оперенье – из ткани, как у воздушных дайверов с телеэкрана, —Улыбки, блеск глаз под очками да палочка эстафеты.Да ведь и Он, не забудьте, прыгнул без парашюта, —И дружелюбным Дайвером был подхвачен!Но, как ни ищи глазами, – нет белозубой улыбки.Она кричит. Она псалмы распевает, – и напрягает втуне людские жалкие крыльяПредплечий окаменевших, и ветер, ласковым зверем,На ухо ей мурлычет страшное что-то. Нет сил удержатьсяВ частичках огромного мира. Смотри, – и сама увидишь,Как быстро теряет земля совершенство форм рукотворных,Теряет – и вновь обретает: все то же, – дома и люди,Ферм огоньки мерцают,Сияет фонарь под крышей амбарной. Ах, если бы в воду она упала, —Выжила б, точно ныряльщик, что с легкостью путь пролагаетСквозь плотную толщу стихии, – черное серебро,Надежное, плотное, то, что лишает дыханья, но замедляет движенье, —Спасительную стихию! Падая в воду, возможноДвиженью придать контроль, – ноги вместе, подняты руки,И ты, не сгибая пальцев, иголкой вонзишься в воду, — и вынырнешь благополучно.А там и награда, – бутылка колы. О, где ж они, эти воды,Где эти воды жизни? Да вот же, рядом совсем, — где луна сияет,Плененная кругом объятий пруда берегов.«Ну, что же, начнем сначала: лечу сквозь канзасскую ночь я, – горят глаза исступленно,Пиджачные крылья (от Дона Лопера) плещут, — и чем не сова на охоте?Лети же, сова, туда, где мерцают воды! Нельзя ведь так просто упасть, —Вот взять и запросто рухнуть с задушенным криком? Должен же быть выход?»Так проскочила последнюю облачную преграду, —Мокрая, черт, вся завивка насмарку! — последнюю тучку небрежно,Как шерсти клочок, со щеки отряхнула… и взору ее предсталаНовая тьма, и новых огней скопленья, и грязных дорог хаос.Ночь стала теплее, – как заново мир открылся,Непререкаемый мир родного кому-то края,Сияющий камень меж вод, что ее ожидают.Не важно, как и когда! Сильная женщина сможетТело собрать в кулак и, крыльями пол свой полет направляя,До вод, одержимых луною, добраться, – до вод, что, сияют глазамиКанзасской засушливой плоти. До вод, что, в плену у земли пребывая,Ждали ее годами! Ветром полны рукава,Хлопают ветром полы? Конечно. Но что нам сказатьО том, кто хрупкое тело ее забросил в небо ночное, —Выискивать след воды, точно жаждущий кролик?Воды, что, как жизнь, лежит где-то там, в канзасских просторах?Она стремится к озерной сияющей наготе.Юбка промокла насквозь. Жарко лицу и ладоням, —Парит от лежащих под нею полей и пастбищ. Там, где-то внизу,Фермерские девчонки, под одеялами нежась, чувствуют смутно,Как скрытые в них богини рвутся на волю иПоднимаются, опираясь о столбики их кроватей.И девушки привстают, грезя о тех знаках,Что посылают женщинам самолеты,Когда пролетают над ними ближе к рассвету, —Над тихими костерками, что горят на полях канзасских.Им бы проснуться, на крыши забраться! Звездами стать бы им,Чтобы увидеть ее! Ну, а к ней все ближе земля и все ближе вода, —Но мимо она пролетает, и берегУж скрылся за рукавом. В воздухе покрутившись, лицо обращает к востоку, —Там скоро солнце встанет над кукурузным полем.Вода! Что же делать, что делать? Лети же к воде! УпадиВ водную гладь, испей, вынырни и восстань! Но нет для нее воды, —Сверху всю влагу жадно всосали тучи,Снизу – растенья. Вокруг – лишь Смерть да сухая пустошь.И снова ее полет обратился в паденье,И снова рот разрывается в крике, – том яростном крике немом,С которым упала она из неплотно закрытой двериВыхода самолетного, почти не поняв, что случилось.Она вспоминает форму, скрытую в центреУ облачка, что колыхало краями изящно-ажурными.Вспоминает: есть время для смерти таинственной, необъяснимой.Так пусть же летит шляпка на край кукурузного поля в горячем воздухе летнем!Пусть времени ей достанет стянуть уцелевшую туфлюПальцами ножки второй, необутой, и отстегнуть чулкиТвердой рукою, попутно спокойно отметив:До чего же смертельно легко, – прямо в воздухе раздеваться!Гибель все ближе, – а тело все так же послушноЛюбому движенью, – кроме того одного, что взмыть бы позволило вышеИ жить, а не падать. А там, внизу, – девять ферм:Восемь сгрудились по краю, а в центре – одна, большая.Поля за фермами – в том же порядке. Назначено место паденья,Его уже не минуешь! Но все же срывает онаС себя и пиджак, с серебром его крылышек жалких,И хвост свой летучей мыши – изящную юбку. Искрит синтетика блузки,Липнет к телу белье, – летит она в нем, сияя, как призрак святой девы.Срывает с себя поясок для чулок, и идиотский лифчик, и трусики тоже, —И чувствует, что быстрее кровь побежала по телу свободному, и замечает внезапно,Что поясок от чулок еще держит в руке, – играет им, рвет его ветер.Летит в небеса, взмывая, одежда, – и лишь одинокая туфляС носом опасно-острым,Глупой подобная птахе, все кружится у лица, — не враз отмахнешься.А теперь земля уже СКОРО. По-настоящему скоро!О, никогда, ни от каких еще гор, вершин или пиков американских,Чьим воздухом дышит страна, рожденным в холодных пространствах,На канзасскую щедрую землю, где тучные всходы в полях,Склоняясь под тяжестью зерен,Сами, как фермеры, время считают до жатвы,Дар столь великий не доставался, – вздох ее неземной последний,Взмах последний юной руки над прекрасным девичьим телом,Не поврежденным паденьем, безмерно желаннымЛюбому мужчине, что спит и грезит во сне, – и парнишкам,Не так и давно познавшим, как кровь приливает к паху,И фермерам вдовым, что, на заре проснувшись, под одеяломСонной рукой проверяют крепость тоски одинокой,Желаньем воздевшей плоть их. Все чувствуют: что-то случилось,А рядом она промелькнула, – ладони и стройные ноги,Точеные нежные груди и тайна меж юных бедер,Ветром вырваны шпильки, и роскошь волос летит за нею свободно.Летит она вольно, открыто, лишь в самый последний мигСтарается, чтобы упасть красиво – на спину, навзничь.Ну, вот оно. Случилось. ВОТ И ВСЕ.И всякий, кто теперь ее узреет, окутанную ласкою земли,Что приняла невольно форму тела, —Ведь так силен удар был от паденья, что трещины в земле пошли на милиОт места, где лежит она, надежно впечатанная смертью в плоть земную, —Нахмурится, поникнет, глянет в небо… и промолчит, подумав лишь о том,Что этого не выразить словами.Запомнит – в нем самом разбилось что-то,И станет чувствовать себя живей и ближе к смерти,Бесцельно выходя бродить по полю, —Где жесткая незыблемость земли ее оборвала полет девичий,Последнее ей ложе указав. Не шевельнешься, позы не изменишь, —И нет воздушных дайверов веселых,Чтобы ее с улыбкой подхватить и свадебный шатер над ней раскинутьИз шелка парашютного.Ей не носиться больше под дождем с визжащими подружками. Не стать ейЖеною, что погибшую заменит.Не стать норвежских девушек богиней иль Вичиты усталых проституток.И все же, все же… нет, еще не сдался над нею воздух.Казалось, уж слетел последний вздох, – но нет: еще чуть-чуть осталось жизни.Лежит она на поле этом навзничь, вдыхая от земли идущий дух, —Дух жизни неизбывной, что ее пытается из плена смерти вырвать, —И краем угасающего зренья пытается еще увидеть что-то.Лежит и верит: на короткий миг, в который сделалась она богиней,Ей все же удалось проделать это: упасть в гладь вод и вынырнуть спокойно,С улыбкою модели из рекламы сверхмодного купальника. Но нет, —Как солнечную ванну принимая, лежит она в луны лучах последних,Почти что поглощенная землею. А рядом, где проходят поезда,Огромная стоит воды цистерна. Она ее могла бы разглядеть,Когда поднять бы голову могла из своего печального укрытья.По Канзасу летит одежек стайка, цепляется за ветки и кусты,За изгородь живую у гольф-клуба. —У лунки прямо туфелька упала! А пояс для чулок — тот приземлился,Каким-то чудом, будто по заказу, на те чулки, каким был предназначен.Повисла блузка на громоотводе, – а девушка лежит, лежит на полеСо сломанной спиной.Как будто бы на облако упала, – да так и не смогла его пробить!Выходят из домов мужчины сонно, – одни, без женщин, — и идут, шатаясь,Склоняясь, словно к водам припадая далеким жизни. В слабом лунном светеИдут они к своей крестьянской жизни, – к плодам обильным фермерских трудов,Политым тяжким потом. А ее уже влечет неведомым путем, – откуда, куда-то? Неизвестно.Последняя попытка сделать вдох. Не получилось. Так. Вдохнуть слабее…Еще разок, еще… еще… О БОЖЕ.