Но на смену досаде пришло опасение. Екатерина, даже дерущая с него три шкуры, все-таки была другом и часто выручала Данилыча. Теперь все находилось под угрозой. Стареющая сорокалетняя женщина попала под обаяние тридцатишестилетнего мужчины в расцвете сил, который казался ей столь же неотразимым, как некогда Петру его коварная сестра. Что же будет, если царь узнает об измене?
Может быть, сам Виллим находил пикантность в романе с женщиной, могущественный муж которой был некогда отвергнут его сестрой. Он льстил царице, говорил красивые слова, посвящал стихи, которые сочиняли для него его приближенные. Екатерина хоть и стала императрицей, к благородному обращению приучена не была. Супруг мог накричать, прилюдно унизить, дать оплеуху. Виллем же поднимал ее в собственных глазах.
Он не был трусом и сознательно играл с опасностью. Он верил в свою звезду, но не менее того верил в приметы, гадания и астрологию. Его пальцы постоянно украшали четыре чудодейственных кольца: из золота, олова, меди и железа. Золото олицетворяло премудрость, олово сулило богатство, железо остерегало против тайных врагов, а медь давала власть над женскими сердцами. Как некогда Анна, он стремился к богатству и власти; так же, как она, поставил на карту многое — и проиграл.
Считается почти доказанным, что донос на Екатерину и Монса поступил от Анны Крамерн. Некоторое время бывшая метрессой Петра, она была им отставлена, но не забыта. Какие-то роковые узы связывали ее с царской фамилией. Присутствие этой женщины всегда предрекало смерть кого-нибудь из императорской семьи. Именно она была приглашена обмывать тело царевича Алексея; впоследствии присутствовала при последних минутах жизни Натальи Алексеевны, старшей сестры Петра II.
По ее подсказке за Екатериной и Монсом следили и застали ночью «за разговором вдвоем». Матрена Балк, стоящая на стреме, не успела поднять тревогу. Но ничего более компрометирующего отыскать не удалось.
Существует еще одна версия: письмо написал некто Иван Суворов, приятель Ивана Балакирева, приближенного Монса.
«Это арестование, — писал Берхгольц, — тем более поразило всех своею неожиданностью, что он еще накануне вечером ужинал при дворе и долго имел честь разговаривать с императором, не подозревая и тени какой-нибудь немилости».
Чтобы узнать правду, Монса подвергли чудовищным пыткам. Страшно представить, какие мучения ненавистному сопернику приготовило больное воображение царя. Однако кавалер не предал свою даму. Даже на дыбе Монс отрицал любовную связь с Екатериной. Он признался в злоупотреблении своим влиянием и во всех растратах, в которых его обвиняли.
По официальным сведениям, никаких пыток не было. Доставленный Андреем Ушаковым к Петру, Монс потерял сознание. Ему пустили кровь и допросили. «И он, как говорят, тотчас во всем признался, так что не нужно было употреблять пытку», — извещал в депеше своему правительству Н. Лефорт.
Может быть, он надеялся, что император простит взяточничество — коррупция в Российском государстве уже давно считалась в порядке вещей, — но то, что его выставили рогоносцем, — никогда. Петр был даже доволен стойкостью камергера. Во всяком случае, тот вел себя как мужчина и не очернил репутацию императрицы.
16 ноября 1723 года состоялась казнь Монса и наказание других виновных. Твердыми шагами взошел на эшафот некогда блестящий придворный, а теперь измученный, постаревший человек, потерявший весь свой лоск, но по-прежнему красивый, хотя и новой, трагической красотой. Его сопровождал пастор. Этот сюжет запечатлен на полотне кистью известного русского живописца В. И. Якоби.
Говорили, что Монс долго завороженно смотрел на кол, на который должна быть насажена его отрубленная голова.
Состоявший в канцелярии Монса Егор Столетов, который сочинял для своего патрона любовные стихи и письма, был бит кнутом и сослан на каторжные работы в Рогервик на десять лет. Ивану Балакиреву, «шуту Балакиреву», достались батоги и трехлетний срок в том же Рогервике.
Все знали правду, но делали вид, что Петр действительно наказывает растратчика, а не любовника своей жены.
Матрену Балк допрашивал сам Петр. Она призналась во всем после первых же ударов. «Понеже ты вступала в дела, которые делала через брата своего Виллима Монса при дворе Ее Императорского Величества, дела непристойные ему, и за то брала великие взятки, и за оные твои вины указом Его Императорского Величества велено тебя бить кнутом и сослать на вечное житье в Тобольск», — гласил приговор. Одиннадцать ударов кнутом выдержать слабой женщине было практически невозможно. Кнут рвал в клочья кожу и мышцы, кровавое месиво долго не заживало. Заступничество многих сочувствующих помогло лишь отчасти: одиннадцать ударов кнута сократили до пяти, но и этого было много. Генералу Федору Балку тоже достались плети и ссылка.
Буквально на пороге могилы, в конце 1724 года, Петр обрушил репрессии и на детей Матрены Балк, включая своего двенадцатилетнего тезку, рождение которого некогда с нетерпением ожидал. Оба ее сына были забриты в солдаты.