Яков Лотовский в рассказе "Ковер" с юмором повествует печальную историю о попытке очистки ковра от "радиков"( радиационных частиц). Выбранный автором жанр и "заземленный" сюжет- как бы сценки из мещанской жизнивысвечивает, между тем, глубокий драматизм восприятия одной из величайших трагедий уходящего века -Чернобыльской катастрофы.Возвращаясь после просмотра фильма, на время которого герой оставил чиститься под снегопадом облученный ковер, он размышляет: "Уцелеет ковер-останутся на мне заботы, останутся с нами радики, вряд ли их вычистишь....А пропадет- что ж, избавлюсь от радиков, а главное- от забот. И все же почему-то хотелось, чтоб ковер остался. Наш ковер! На нем кувыркаясь и озорствуя, вырастал наш сын."
ХХ век ознаменовался активным феминистским движением. Но я, как ислледователь , немало лет потратившая на изучению этой проблемы, считаю, что в настоящее время по своему положению в семье и в обществе женщина находится на переломном этапе, после которого она достигнет ощущения самодостаточности, гармонии как с собой, так и с окружающим миром. А пока можно с грустью констатировать, что условием и следствием феминистской ультраоголтелости, имеющей нередко (увы!) место в среде представительниц слабого пола, выражающаяся в печально известных фактах женской жестокости (вплоть до участия в террористических актах и убийствах собственных детей). является утрата ими чувства жертвенности, сопережеивания- добродетелй, которые во все времена считались исконно женскими, посколько к ним объязывает великая женская привилегия- материнство.
Юрий Дашевкий в рассказе "Лилит" рисует уродливость этого явления на примере узнавемого образа жестокой вахтерши ( в данном случае, общежития) в которой, кажется, навсегда похоронено все, что связано с понятием женственности и, следовательно человечности.
Необратимость утрат! Восприятие их каждым из нас определяется не только и, может не столько масштабом самой утраты, сколько комплексом факторов, составляющих наше мироощущение и определяющих наш нравственный стержень. Рассказы Яна Гамарника "Шарики" и "Когда мне было двадцать восемь"- каждый в отдельности, с моей точки зрения, не является чем-то таким, на что стоило бы обратить особое внимание. Но вместе они создают впечатляющую картину оскуднения наших чувств , вытравленных прагматизмом.
Двухлетнее дитя не может смириться с тем, что высоко в небо улетели праздничные шарики. Страшными рыданиями и ночной бессонницей ребенок реагировал на эту потерю. Но вот взрослые герои другого рассказа совсем не испытвают горечи по поводу судьбы доживающего свой век в полном одиночестве в Израиле старика-дяди. "... Еще в самолете из Тель-Авива... решил, что непременно напишу ему, да потом забыл... Никогда больше я его не видел, он умер через год после моей поездки...". Герой рассказывает эту историю в шестидесятилетнем возрасте, когда он сам постигает мироощущение дяди, которому в последние годы жизни ничего не оставалось, как жить воспоминаниями. Но можно ли это считать утешением и достичь умиротворенности, когда раздробленнность и размежевание семей, утрата семейных ценностей обрекает пожилых людей на одиночество, лишает их радости и живительной силы быть приобщенными к жизни и заботам своих детей и внуков?!
Одним из самых негативных последствий всепоглощающего прагматизма является утрата искренности в человеческих отношениях, порождающая уродливые формы цинизма и лицемерия. Герой одностраничного рассказа МихалевичаКаплана страшен не только тем, что живет с этим всепрошибающим цинизмом и лицемерием, образно говоря, наедине, а бравирует им перед притятелем, когда в письме к нему описывает: " И тут, кто ты думаешь подходит к нам? Анька, помнишь... белобрысая такая, а глаза рыбьи, навыкате...И он ее представляет: "Познакомься, пожалуйста, моя Анастасия". Только подумать, эта стерваАнастасия! Я улыбаюсь во всю пасть, как ни в чем не бывало. Хорошо, что к дантисту успел до этого.Двеннадцать штук за мостик..."
Тема утраты в альманахе представлена разносторонне и, порой, самым неожиданным образом. Возможно Максим Шраер удивится тому, что я в этом контексте анализирую его рассказ " Степная страсть", ибо события в нем описаны столь романтично, сентиментально, даже восторженно, что в пору только умиляться и восхищаться очередным уроком нестандартной сексуальной ориентации", преподнесенным читателю.
Герой рассказа, оказавшись случайным свидетелем "любовной сцены" между его любимой женщиной и лошадью (!), которую Зшли (так зовут героиню) предпочла ему, говорит ей, вернувшейся с этого , необычайного "свидания" в степи: "Эшли, любимая моя, только давай завтра уедем...". А потом он "... убирал ее пепельные пряди со лба, то и дело целуя ее холодные виски. И отбрасывая на пол струнки конских волос, заплетенных в ее растрепанные волосы"...