Скрип входной двери для меня был подобен раскату грома. Я аж отскочила и выругалась, сама не заметив, как в руке появился боевой огненный шар. Слишком погрузилась в свои мысли, непростительно, на самом деле. Сорьфа Брячиславовна на мою реакцию лишь усмехнулась, незло, но выразительно. В свете моего шара её морщинистое лицо казалось страшной деревянной маской, изображающей какую-нибудь похожую на человека нечисть, болотную или лесную, например. Обидно, но я испугалась, и озноб уходить не спешил: хоть глаз старухи не было видно в тёмных провалах, не удавалось избавиться от ощущения, что смотрит она сквозь меня, и видит что-то неправильное… нечеловеческое.
— Боишься, доченька? — вдруг спросила она, и я снова вздрогнула. Голос был, казалось, вовсе и не старческий, ровный и высокий. На лице же, казалось, не вздрогнула ни одна морщинка, будто бы оно было сделано из дерева. — Меня не бойся. Бойся выходить за порог, вот чего бояться надо. Захочешь сбежать, увидишь опасность рядом — и не заметишь сама, как сделаешь лишний шаг. Не ходи, доченька, не надо тебе это. Не место там тебе. Никому там не место.
— Но… — Я лишь хотела спросить, о чём она, но старуха не дала:
— Не понимаешь? Не хочешь? Ну да куда ж тебе, молодой, понимать… Вся в отца, даром что не твой-то отец. И не поймёшь ведь, пока не прочувствуешь, молодая да глупая, да и хорошо ещё, если поумнеешь. Ну, давай по-другому попробую, что ли? Может, понятнее будет. Как до тебя, бедной, донести… Дома может быть плохо, да там уж точно не лучше. Зло там, доченька, зло. Само-то оно порога не переступит, пока от всей души не пригласят, но оно ждёт. Не спит оно, доченька, ждёт. Ты меня испугалась, так не надо меня бояться. Его бойся, его. И себя бойся, тоже дело полезное. Себя бойся, головы своей дурной, ног своих загребущих, рук своих бегающих. Страха своего бойся, вот что главное. Толкнёт он тебя — а ты не иди. Иначе заберёт тебя страх, прямо во зло унесёт. Вот чего бойся, доченька, милая.
Я уже поняла, что старуха не в своём уме, вот и плетёт непонятное. Всё равно до костей пробирало, но это, наверное, от обстановки просто. Новолуние, тени от шара ложатся пугающе, вот я всё никак собраться и не могу. Ночь такая. С сумасшедшей-то что возьмёшь?
— Зайдёшь? — вдруг спросила старуха уже совсем другим тоном. И морщины её пришли в движение — улыбнулась.
— Нет, спасибо. Лучше спать пойду. Доброй вам ночи.
— Ну, иди. Только помни, доченька, не ходи за порог.
Я уже не ответила — постаралась убраться от неё поскорее. Пусть лучше при свете дня всякими порогами пугает, оно спокойнее.
Но, отойдя, остановилась и всё же поставила контур. Так, на всякий случай. Мало ли что.
Когда я вошла, Теан уже спал, ну, или очень качественно делал вид. Я грустно посмотрела на занятую им любимую мягкую постельку, переоделась и залезла в свой походный спальный мешок, хорошо хоть температура в нём регулировалась магически. Спасла на свою голову…
Заснуть никак не получалось. Спать вообще не хотелось, хотя, казалось бы, я сегодня должна была очень устать, я же сегодня столкнулась с серьёзной опасностью, причём, если не кривить душой, впервые, и выложилась по полной сначала при убиении ящерки, а потом и защищая всех и вся. Я очень устала, правда. Но то ли от пережитых волнений, то ли ещё от чего, но заснуть не могла при всём желании.
Полежала, подумала, что же я могу сделать, и решила, что что-то меня всё ещё беспокоит. Что — хороший вопрос, понять это не получалось. Но если уж беспокоит, то, значит, надо доделать своё дело до конца. Я зажгла обратно затушенные перед сном светляки, вылезла из мешка и взяла вторую, ещё не осмотренную сумку. Села, облокотившись на кровать, и попробовала влезть в защиту.