–Это мы с Калугиным Егором нашли их, – подошёл к Прохору Фёдор Воронов. – Коней молодых объезжали за городом и вдруг смотрим, возле леса сани стоят, а лошадей нет. Мы подъезжаем, а там Андрей Иванович и кучер ваш… Тёплые ещё были. Из ружья обоих застрелили. Ни одежда, ни обувь не тронуты, постромки только перерезаны, а лошадей мы потом нашли, неподалёку были. Мы диву дались, почему не забрали… Кошелька при Андрее Ивановиче не оказалось, кольца сняли, часы золотые. А потом уж отец Игнатий про иконы-то рассказал…
–Кучер кто, Тихон? – только и спросил Прохор.
–Нет, Матвей, с молодым поехал.
–И нельзя уже ничего было сделать?
–Прохор, они были мертвы. Оба прямо в сердце, – опустил голову Фёдор. – Ладно, что хоть мы наткнулись быстро, а то бы волки добрались…
Волгин помолчал пару минут, а потом с исказившимся лицом шагнул к священнику.
–Ты во всём виноват! – не своим голосом произнёс он. – Из-за твоих икон его убили!
–Будь покоен, сын мой, душа отца твоего непременно в рай попадёт. Божий мученик он, смерть принял от лихих людей, когда благое дело совершить хотел! А их Господь покарает…
–Что мне с твоего рая! –рявкнул Прохор. – Откуда ты знаешь, есть он или нет?! Никто ещё оттуда не возвращался! Мне мой отец живым нужен!
–Не богохульствуй, Прохор!
–Пошёл прочь отсюда! – уже не сдерживал себя Волгин. – И все убирайтесь! Живо! Я хочу с отцом побыть!
Отец Игнатий, покачав головой и перекрестившись, вышел, а за ним и все остальные. Анна Николаевна обливалась слезами, не в силах ничего сказать. Прохор разделся и тяжело опустился на скамью рядом с гробом.
–Это я во всём виноват, я, – прошептал он. – Я должен был быть рядом с тобой и не допустить этого! – парень закрыл лицо руками, слёз не было, только била нервная дрожь, слишком велико для него оказалось потрясение.
В голове без конца вертелась лишь одна мысль – тот вещий сон, который приснился ему на постоялом дворе. А он не придал ему значения. Ведь знак это был, родную кровь он почувствовал. И ничего уже не изменишь. Не хочется дальше жить, ничего больше не хочется…
Софья и Анна Николаевна сидели за столом в гостиной и тихо беседовали. В руках девушки была вышивка. За окном шумел ветер, крупные хлопья снега бились в стёкла. Где-то тоскливо выла собака.
– Какая же зима нынче суровая, – вздохнула Анна Николаевна. – Сплошные вьюги да морозы трескучие. Дал бы Бог до весны дожить, до тёплых денёчков, солнышку порадоваться…
– Не печальтесь, дорогая Анна Николаевна, всё обязательно будет хорошо! – Софья поднялась с кресла и, подойдя к свекрови, обняла её. – Давайте я ещё по чашечке чая принесу?
– Спасибо тебе, Софьюшка! Что бы я без тебя сейчас делала, не представляю! Давай ещё посидим, почаёвничаем. Может, и Прошенька подъедет тем временем…
Софья через силу улыбнулась ей и пошла на кухню за чаем. Там она быстро смахнула набежавшие слезинки, и присев на табурет, закрыла лицо руками. За окном глухая полночь, ни в одном доме света уж не увидишь, а Прохора до сих пор нет. И это не в первый раз.
После похорон Андрея Ивановича его словно подменили. Две недели уже прошло, а он сам не свой. Замкнулся в себе, никого не слушает, а Софья для него и вовсе как чужая стала. Конечно, она понимает, какое это огромное горе – потеря отца, но ведь она просто хочет быть с ним рядом, утешить его, поддержать в трудную минуту, но Прохор упорно продолжает отталкивать и её, и Анну Николаевну. Забросил все дела… На поминках народу очень много было, к нему пытались сунуться с разными предложениями и вопросами купцы, торговцы, приказчики. Но Волгин своим свирепым видом давал им понять, что его сейчас лучше не трогать.
Каждый день народ с утра до ночи порог обивает, а он всем от ворот поворот даёт. Антон, Митя, да ещё пара надёжных людей пока пытаются свести концы с концами. Но что дальше будет? У Андрея Ивановича всё схвачено было – и торговля обширная, и производство, не говоря уже об огромном хозяйстве. Работники волю почуяли, молодого хозяина требуют, а он и носа не кажет. Целыми днями Прохор сидит в кабаках, да в трактире или по друзьям ездит. Домой возвращается глубокой ночью, а то и вообще под утро, спать ложится в отцовском кабинете, ни разу не являлся ещё трезвым. Встаёт к обеду – и за бутылку сразу.
В полицейском участке погром устроил, когда ему сказали, что преступники никаких следов не оставили и найти их будет невозможно. Да и, видать, не лыком они шиты, раз про ценные иконы откуда-то прознали. Прохор, услышав это, швырнул попавшиеся ему под руку бумаги в лицо пристава, и только стараниями друзей его выпустили к ночи из камеры. Софья изо всех сил пыталась отогреть его душу добром и лаской, но Прохор смотрел на неё как на врага.
Пробовала она со своим отцом помириться, да Настя ей сказала со слезами на глазах, что Борис Ильич приказал на порог её не пускать. Одно утешало девушку – доброе отношение к ней Анны Николаевны. Женщина, несмотря на своё горе, с первых дней приняла её как родную дочь и души в ней не чаяла.