Даунт выступил на заседании муниципалитета по вопросу о пагубном влиянии эпидемии на молодежь. Он не упомянул проституток, зато много рассуждал о безработных, которые толпами шатаются по барам и улицам, пренебрегая опасностью заражения. Среди них было и несколько девушек. Даунт находил это чудовищным и приписывал растлевающему влиянию республиканской пропаганды.
Одно из окон в квартире Даунта разбили камнем. «Если кто и достоин читать мораль нашей молодежи, — писалось в газете, — то пусть это будет чистокровный бразилец».
Молодежь.
Сбежав от полиции и безутешных вдов, часть ее обосновалась в бараках за чертой города, там, где улица Бон Жезус переходила в поле. Это служило как бы противовесом цирку на другом конце города. Они убивали время, играя на гитаре и сочиняя томные песенки. И вывесили, к огорчению Даунта, транспарант: «Ни республиканцы, ни монархисты».
Покуривая сигару на веранде дома Да Маты, Алвин с неудовольствием наблюдал за всей этой суматохой. Песни, шум, гам, хохот. И так целую ночь. Почему они выбрали именно это место, рядом с усадьбой? И вообще, этой территорией распоряжаются городские власти. Он дошел до бараков и обнаружил там знакомые ему лица. Завязался разговор. Алвина повели к рыжебородому здоровяку с северо-восточным выговором, который пощипывал гитарные струны. Прозвище его было — Буффало Билл.
Билл: Если тебе не нравится вид с веранды, дружище, присоединяйся к нам.
Алвин: Это почему?
Билл: Многие ушли сюда. Они что, хуже тебя?
Алвин: Нужно, чтобы все вернулись домой.
Билл: Здесь куда лучше, дружище. Садись и попробуй нашего гашиша.
В бараках жили человек сто, включая лошадей и проституток. Лошади явно соскучились по человеческому теплу, а проститутки — по деньгам. Они слонялись между бараками. В одной Алвин узнал Пурезинью. Ему пришла в голову мысль, и он подозвал девушку к себе.
Дрожа от возбуждения, Алвин поднялся с ней на веранду, открыл дверь, представил девицу Анжелике. При неярком свете она читала письмо из Парижа.
Из дневника.
«Итак, он поимел меня в зад. Его радует мой позор. И он заставил меня принять столько же денег, сколько заплатил шлюхе».
Анжелика сидела голая на кровати, перемежая рыдания с упреками в адрес Алвина. Тот, удовлетворив свою похоть, молча слушал. Пурезинья курила, накинув пеньюар, копчик ее отражался в зеркале венецианского стекла.
На веранде, ночью, после примирения. Сверху — луна и старый Южный Крест.
Пурезинья: Очень приятно с вами обоими познакомиться.
Анжелика: Такие люди, как мы, рождаются раз в сто лет.
Алвин: Ну, как сказать. Вспомни старину маркиза. И древних римлян, они-то были таким же извращенцами. По-моему, в 1989 или 2000 году все станут как мы. Хочешь пари?
Анжелика: Какой смысл? Мертвые не возвращают долгов.
Алвин: Мертвые — нет, природа возвращает. Представь: все те же звезды, все та же луна в том же небе. Разве это не чудесно? Хм, у меня сегодня что-то романтическое настроение.
Пурезинья: Если честно, говорите вы как-то непонятно. Можно, я пойду?
«Chérie[4]
,Моя поездка превращается в настоящий приключенческий роман. Я начала вчера дневник с описания прелестной вещицы, которую мне купил Кавако. Но он ревнует к тому парню с рынка, чье имя, если не путаю, Ален. Счастливо.
Твоя Билота».
Пианисту Каэтану Витту, лучшему в Кампинасе, стало плохо на концерте в театре «Сан-Карлос». После водопада диезов он, уронив голову на клавиши, испустил дух. В две минуты театр почти полностью опустел. Посмертное утешение для д-ра Симоенса, умершего при входе в Санта-Каза: его хоронили под звуки банджо и песенки компаньонов Буффало Билла. У кладбища кортеж пополнился группой шлюх. Три белых коня наблюдали издалека.
В баре «Элой» Перейра, прижимая к груди «О подражании Христу», утверждал, что удивительный кортеж и запах гашиша — это приметы конца всех времен. Близится Армагеддон.
Падре Менделл, смеясь, заявил, что не видит никакой приметы, посланной свыше, в банджо, песенках и бородатых парнях. И курение гашиша не говорит о том, что небеса решили наказать этого человека. Он, Менделл, экспериментировал с этой травой в научных целях. Правда, он не рекомендует ее никому, но после курения он не стал хуже Перейры Лимы.
Перейра ответил ему, что не спорит с нарушителями закона.
Если возможно передавать звук на расстоянии, то почему нельзя передать и картинку, пользуясь тем же принципом? Менделл целыми днями работал над новым изобретением. И вправду конец времен. Он говорил так, будто знал наперед, что случится в двадцатом веке, и в двадцать первом тоже, и в двадцать втором. Когда над ним смеялись на улице, он советовал обидчикам пожить еще лет двести — и тогда они увидят разницу между безумцем и болваном.
Кстати, о масонах: Менделл мистификатор и психопат. Непонятно, как только епископ терпит его.