Во-первых, снежные не удовлетворились выплатой контрибуции, более того, сам мирный договор их также не устроил, и победители захватили власть. Королевская династия была лишена регалий и привилегий, аристократия также. Власть на местах соответственно тоже получили снежные. Экспансия стала полномасштабной, и завоеватели, как лавина, подмяли под себя все. Недовольные не выживали, противники – не выживали, враги… врагов перебили еще во время войны. А затем выяснился прелюбопытный факт – это снежные для нас страшны как смертный грех, а вот наши женщины в их холодных глазах весьма и весьма привлекательны. Нет, волны насилий не случилось, подобное осталось в жутких временах прошедшей войны, но снежным… не отказывали. Не смели. И если взгляд холодных глаз с красными зрачками останавливался на девушке или женщине, это было однозначным приговором. Снежных боялись, от них скрывались, женщины более не показывались на улице с непокрытой головой, но если уж взгляд завоевателя тебя настиг… Радовало до сего печального дня только одно – снежные не трогали замужних. Когда до народа это дошло, в церквях стало не протолкнуться от желающих связать себя узами брака. В нашей маленькой церкви одновременно брачевали по сто пятьдесят пар, едва стало известно, что и до нас эта напасть дошла. Но городу повезло – явившийся лорд Эйн со столь явным презрением относился к местному населению, что это передалось и его подчиненным. В итоге за полтора месяца их пребывания в Лерге никто вообще снежным не приглянулся. Это обнадежило всех, включая меня. И потому вместо того, чтобы заключить брак с уже имеющейся жертвой матримониальных планов, я преспокойно ждала, когда приедет его бабушка, чтобы сыграть свадьбу в соответствии с традициями его семьи. Дождалась…
– Идемте. – Снежный в сером снова ухватил за локоть, только теперь не в пример крепче, и потянул к уже ожидающему экипажу.
Белому, да. У них все белое. И ненормальное – у этого экипажа лошадей не было, ехал почти беззвучно, только поскрипывал, как по… да как по снегу! «Сани мертвецов» – прозвали такой в народе, и сейчас увидев подобный экипаж и осознав, что именно к нему меня и волокут, я уперлась ногами в брусчатку и взвыла:
– Да вы рехнулись! Я туда не сяду!
Внезапно снежный в сером отпустил мой локоть. Но не успела даже обернуться, чтобы понять в чем дело, как запястье сковали ледяные пальцы, и лорд Эйн молча потащил меня к экипажу. Сначала волоком, после подняв и практически на весу. Он подошел к карете за несколько секунд, двери открылись сами, и меня, совершенно не заботясь о сохранности предполагаемой постельной игрушки, зашвырнули в теплое светлое нутро «саней». Дверь закрылась, отрезая от звуков, света, людей, города… от всего!
Тихий скрип… Карета тронулась.
Я вскочила, не удержалась, упала на колени, что было совершенно безболезненно, – теплый пушистый ковер устилал пол, – проползла к двери, попыталась открыть, но ручки тут не было, толкнула – тоже бесполезно. Устало села на пол, опершись спиной о проклятую дверь, тихо застонала. Нет, ну это надо же было так попасть!
А бабка Закари вчера приехала, вечером. В день моей помолвки с Людвигом! Потрясающе, просто потрясающе! Я посмотрела на свои ободранные ладони, мстительно испачкала карету кровью. Красное на белом смотрелось знаменательно. Он еще пожалеет, жизнью клянусь, пожалеет! Любовница, значит?! Да ты, оглобля снежная, до лицезрения стратегических любовных мест даже близко не доберешься!