Жизнь маршала Вивона шла тоже иначе. Его дочь, красавица Катерина, или Артениса, умерла; дом Рамбулье давно потерял свое значение. Кто имел имя — не нуждался в его покровительстве, у кого его не было, тот не ждал уже оттуда помощи. Иезуиты-победители вовсе не нуждались в этом эстетическом клубе. Зять маршала, маркиз, уехал в действующие войска, старик остался один с внуками. Он жил роскошно, вращался в высшем кругу, знал о ходе всех политических и военных дел, но уже не находил нужным принимать что-либо близко к сердцу, терять из-за чего бы то ни было свое стоическое хладнокровие.
Но сегодня он был сильно взволнован, видно было, что он пережил нечто, поразившее его до глубины души. Жаркой речью облегчал он свое сердце у Мольера.
С мрачным удивлением выслушал его писатель.
— Он — маршал! Лорен вновь при дворе и маршал Франции! Не скажи этого вы, маршал, — я принял бы такое известие за бред сумасшедшего!
— Не называй меня маршалом, старый друг, мне стыдно носить этот титул! Я Вивон, просто Вивон!
— Изменник, изгнанный из отечества, человек, заподозренный в отравлении герцогини Орлеанской, сделан маршалом! Да так, пожалуй, сам черт попадет в папы!
— Ну, частенько случалось это, Батист! — смеясь, проговорил Лашапель.
— Сказано, видите ли, что на войне на Рейне и в Лотарингии, при заключении Пфальцского союза он оказал важные государственные услуги, — процедил нехотя Вивон. — Может статься, у Ментенон и принца Филиппа есть и другие причины тянуть его за уши. Этот бездельник знает слишком много тайных дел за разными высокопоставленными лицами, ну и следует купить его дружбу! Да, все идет лучше и лучше во Франции!
— Когда четыре месяца назад во всех газетах было объявлено об оправдании шевалье, о возвращении ему его титулов, положения и призвания его ко двору, я, конечно, был поражен странной моралью нашего набожного Версаля; но назначить его маршалом, граф, — да это просто непостижимо! Расскажите, пожалуйста, как все произошло. Вам, конечно, известны все подробности.
— Слишком хорошо известны, к несчастью! Конечно, прокламация возбудила общее внимание, но она была только началом. Ею хотели понемногу приучить дворянство и офицеров к мысли, что этот бездельник — достойный уважения человек. Он между тем тайно пробрался в Версаль и пристроился там у старого своего приятеля де Гиша. Лорен, Сен-Марсан, д’Эфиа, Гранчини и принц Орлеанский — все это ведь давнишние друзья, а с тех пор, как Ментенон прибрала короля к рукам, они вполне блаженствуют, ведь недаром же они были ревностными помощниками этой женщины и попов, воцарившихся в Версале. Герцог Филипп предан бездельнику душой и телом, Ментенон приняла его, а затем и король, перед которым он разыграл трогательную комедию раскаивающегося грешника. Чтобы приучить двор к его презренной личности, его назначили в штат Монтеспан, вслед за тем Лувуа предложил ему бригаду в действующих войсках, а восемь дней назад король потребовал к себе всех маршалов и без долгих слов у нас на глазах надел ему маршальскую мантию, дал жезл, украшенный лилиями, и представил как Людвига Гастона де Бурбона, маршала Лотарингского! А чтобы сделать невозможными противоречия с нашей стороны, король упирал на родство. Мы молчали, как громом пораженные! Можете себе представить, что делалось с Тюренном и Конде! На следующий же день мы на общем собрании порешили послать королю верноподданническое, но тем не менее серьезное представление, что мы не можем ни заседать в совете, ни быть на поле сражения рядом с де Лореном, не покрыв вечным позором французское дворянство и честь Франции!
— Ну а что же дальше? Результаты этого представления! Думаю, что при нынешних серьезных военных обстоятельствах король не захочет оскорблять своих полководцев!