Он продолжал пробираться сквозь толпу и оглядываться по сторонам, пока наконец, когда он уже начал отчаиваться, сзади него не раздалось:
– Кого–нибудь ищете?
Он повернулся, и вся его жизнь будто озарилась ее улыбкой.
– Да, – произнес он, разыгрывая нерешительность, – но я никак не могу ее найти…
– О, хватит, – прервала Оливия, легонько шлепнув его по руке. – Что тебя так задержало? Я здесь уже несколько часов.
Он приподнял одну бровь.
– Ну ладно, как минимум, час. Или даже девяносто минут.
Он оглянулся на брата и кузена в другом конце зала, все еще окруженных вниманием дам.
– Нам не сразу удалось подобрать повязку, подходящую к костюму Себастьяна.
– А еще говорят, что женщины привередливы!
– Я был бы просто счастлив защитить честь своего пола, но мне слишком приятно осуждать Себа.
Она рассмеялась в ответ легким мелодичным смехом, потом схватила Гарри за руку.
– Пойдем со мной.
Он шел за ней по залу и поражался ее простодушной целеустремленности. Она сворачивала то вправо, то влево и всю дорогу смеялась, пока они, наконец, не достигли полукруглой двери в дальнем конце зала.
– Что это? – прошептал он.
– Ш–ш–ш–ш, – приказала она. Он последовал за ней в коридор. Здесь не было пустынно, то тут, то там стояли небольшие группы людей, но народу было гораздо меньше, чем в главном зале.
– Я ходила на разведку, – объяснила она.
– Похоже на то.
Она свернула за угол, потом еще раз и еще, людей становилось все меньше и меньше, пока они, в конце концов, не достигли тихой галереи. С одной стороны двери перемежались с огромными портретами. В строгом порядке: по два портрета между дверями. С другой стороны красовался длинный ряд окон.
Она остановилась прямо напротив одного из окон.
– Посмотри! – приказала она.
Он послушался, но не увидел ничего необычного.
– Мне открыть окно? – спросил он, думая, что это хоть немного прояснит ситуацию.
– Да, пожалуйста.
Он нашел защелку, откинул ее, потом поднял фрамугу. Она бесшумно скользнула вверх, и он высунул голову на улицу.
Он увидел деревья.
И ее. Она тоже высунула голову в окно.
– Должен признаться, я смущен, – сказал он. – На что я должен смотреть?
– На меня, – просто сказала она. – На нас. Вместе. С одной стороны окна.
Он повернулся. И посмотрел на Оливию. А потом… Ему просто необходимо было сделать это. Он протянул к ней руки, обнял ее, и Оливия прижалась к нему охотно, с улыбкой, обещавшей целую жизнь впереди.
Он наклонился и поцеловал ее, голодными, ищущими губами, и понял, что его бьет дрожь, потому что это был не просто поцелуй. Было нечто священное в этой минуте. Что–то истинное и благородное.
– Я люблю тебя, – прошептал Гарри. Он вовсе не собирался говорить это прямо сейчас. Он все время планировал, что скажет ей об этом, делая предложение. Но он не мог иначе. Это росло и ширилось внутри него, бурлило и жгло, он никак не мог удержать это в себе. – Я люблю тебя, – повторил он снова. – Люблю.
Она дотронулась до его щеки.
– Я тоже люблю тебя.
Несколько секунд он не двигался, только во все глаза смотрел на нее, пытаясь продлить это мгновение, позволить ему пропитать каждую клеточку его тела. А потом его накрыла совсем другая волна, первобытная и яростная, и он прижал Оливию к себе, целуя с жаждой мужчины, заявляющего свои права на женщину.
Гарри всего было мало – ее прикосновений, ее запаха, ее вкуса. Напряжение и желание туго переплелись в нем. Внезапно все вокруг исчезло – и контроль, и чувство благопристойности – все, кроме
Его руки мяли ее одежду, пытаясь добраться до теплой и нежной кожи.
– Ты нужна мне, – простонал он, скользя губами от щеки по подбородку к шее.
Они закружились, двигаясь прочь от окна, и Гарри спиной почувствовал, что уперся в дверь. Он взялся рукой за ручку, повернул, и они ввалились в комнату, запинаясь и спотыкаясь, но все же держась на ногах.
– Где мы? – спросила Оливия, задыхаясь.
Он захлопнул дверь. Защелкнул замок.
– Неважно.
Потом схватил ее и прижал к себе. Ему следовало быть нежным, даже осторожным. Но он ничего не мог с собой поделать. Впервые в жизни его вела сила неподвластная никакому контролю. Сопротивляться было невозможно. Весь мир Гарри сузился до размеров вот этой, единственной женщины, до их тел и до необходимости показать ей – самым непреложным в мире способом – как он ее любит.
– Гарри, – выдохнула Оливия, прижимаясь к нему. Сквозь одежду он чувствовал каждый изгиб ее тела, и ему следовало… он не мог остановиться.
Он должен был почувствовать ее.
Он произнес ее имя и не узнал собственного голоса, хриплого от желания.
– Я хочу тебя, – прошептал он. А когда Оливия застонала в ответ и нашла губами мочку его уха, он коснулся губами ее собственного ушка и повторил:
– Я хочу тебя
– Да, – ответила она. – Да.
У него перехватило дыхание, он отступил на шаг и взял ее лицо в ладони.
– Ты понимаешь, что я имею в виду.
Она кивнула.
Но этого было недостаточно.
– Ты понимаешь? – спросил он, звенящим от страсти голосом. – Скажи это вслух.
– Я понимаю, – чуть слышно выговорила она. – Я тоже хочу тебя.