— Не может быть, — вздохнула она.
И все же! Лошадь со стуком остановилась перед домом, и она услышала топот сапог всадника по ступенькам.
— Мари! Мари! Посмотри, кто пришел! — громко позвала она.
— Да, мадам, — ответила за дверью Мари. — Иду.
Казалось, прошла вечность, пока она не услышала голос Мари еще раз:
— Это мсье Джонс, мадам!
У Джейн перехватило дыхание. Она гордо вскинула головку:
— Скажи ему, что меня нет дома!
— Да, мадам, — отозвалась Мари из прихожей. Она сидела не шевелясь. По ее юному личику, слишком юному для таких забот, текли горькие слезы, сбегали по точеной шейке слоновой кости и оставляли соленые следы на наливающихся грудях. Ее худенькие плечи задрожали, когда она спрятала в ладонях лицо.
— Мадам нет дома, мсье! — услышала она настойчивый голос Мари, а потом
— Джейн! Джейн!
Вдруг он забарабанил в дверь, за которой она сидела.
Но она сохраняла гордость.
— Я больше не хочу тебя видеть! Уходи, оставь меня в покое, прошу тебя! Я слишком много выстрадала!
— Но я хочу тебя, Джейн, хочу!
У нее опять перехватило дыхание. Она услышала, как он навалился на дверь.
— Я не могу без тебя, Джейн! — кричал он. — Отойди — клянусь, я прострелю замок!
В следующий миг прогремел выстрел, разнесший дерево в щепы, и дверь распахнулась. Она холодно взглянула на него, смущенно стоящего в дверях.
— Прошу прощения, мэм, я думал…
Он попятился, но Джейн больше не могла себя сдерживать. С рвущимся из сердца криком она вскочила — слезы радости струились по ее лицу — и бросилась в его сильные загорелые объятья, позабыв, что ее трусики спущены до щиколоток. Она неуклюже рухнула на коврик у ванной, а тугой рулон бумаги, который она держала на коленях, разматываясь покатился по полу.
Ну да. Полагаю, этого не избежать. Или не бросить, а оставить — у нее есть часовой механизм. Ее можно оставить, но не думаю, что я так поступлю, когда до этого дойдет дело, вообще-то я подумываю ее бросить.
Не знаю. У меня есть список.
Не знаю. Именно.
Нет, не в этом дело, не совсем, разве только это связано с тем, что больше не осталось никого доброго, но это другое, все выходит из-под контроля, становится слишком большим. Я хочу сказать, что я не псих, зацикленный на личностях, — это не месть, это спасение.
Все стало огромным, непропорциональным по человеческим меркам, все прогнило, потому что жизнь… я чувствую, что она вот-вот лопнет по швам из-за ограниченного объема и количества вещей, которые мы в нее наталкиваем, а число людей безумно увеличивается, и никто этого не контролирует, потому что все стало слишком большим.
Нужен взрыв, чтобы люди в страхе сбавили ход и прервались, остановились и подумали, поняли… все воспринимают это как норму. Когда в пустыне загорается нефтяная или газовая скважина, из песка высоко в небо бьет огненная струя, днем и ночью, неделя за неделей, невероятный богоподобный огненный столп, и единственный способ погасить его — взорвать, устроить большой-большой взрыв, который его потушит, и тогда люди смогут начать все заново.
Нет. Просто я широко смотрю на вещи, на некоторые вещи…
Я впадаю в истерику оттого, что обладаю тайным знанием, я…
Я не хочу иметь с этим ничего общего — это самооборона, а если я не могу отмежеваться от этого волевым усилием, то, возможно, акт насилия…
Ммм?
— Вон в том магазинчике торговали только подтяжками, — заметил девятый граф. — Разумеется, это было много лет тому назад, в эпоху специалистов. Полагаю, сейчас люди покупают подтяжки в бакалейных лавках вместе с этими жуткими граммофонными записями.
II