Молча рванув на себя дверь, Курт вышел на прохладный ночной воздух, не замечая вьющейся под ногами собачонки, и, выйдя за калитку, остановился. Бруно, держащий под уздцы обоих жеребцов, развернулся в его сторону, подойдя, и тоже встал.
– Что случилось? – спросил бродяга опасливо, понизив голос. – Ты сам сейчас на стрига похож… На тебе лица нет; в чем дело?
Курт медленно перевел на него взгляд, пытаясь собраться и не чувствуя ничего, кроме беспредельной усталости. Сейчас захотелось просто прилечь – где угодно, хоть в траву прямо здесь, у ограды этого дома, – и уснуть, а проснувшись, обнаружить себя в келье академии и сказать облегченно: «Ну и приснится ж иногда»…
– Эй! – Бруно встряхнул его за плечо, заглянул в лицо. – Ты слышишь меня? В чем дело, я спрашиваю?
– Каспар приехал в Таннендорф четыре года назад? – спросил Курт без предисловий; тот растерянно махнул рукой:
– Да откуда я знаю, сколько, четыре, не четыре…
– Но он не из Таннендорфа.
– Нет, он не из… Да в чем дело, твою мать?!
– Надо ехать, – тихо ответил Курт, забирая поводья настоятельского жеребца, и бывший студент застонал:
– Ты с ума сошел? В ночь? На этих полутрупах?
– Надо ехать, – повторил он, тяжело забрасывая себя в седло, подождал, пока Бруно, ворча, вскарабкается на капитанского коня, и встряхнул головой, пытаясь избавиться от внезапно навалившейся слабости.
Надо ехать, сказал он снова сам себе. Если эти два Каспара, любящих угощать пивом по семейному рецепту, один и тот же человек, то сейчас в Таннендорфе творится Бог знает что. И пока его там нет…
Пока его там нет, случиться может все, что угодно. Бруно прав, каменные стены не остановят толпу разъяренных крестьян. И если хоть одна из версий господина следователя верна, жизнь всех обитателей замка в опасности.
– Надо ехать быстро, – словно очнувшись, добавил Курт, ощущая, что жеребец – жаркий, как кипяток, и стараясь не думать о том, что вскоре оба коня и впрямь могут просто упасть и больше не подняться. – Не отставай.
Он снова не обернулся посмотреть, справляется ли с лошадью бывший студент, поспевает ли за ним; просто вмял каблуки во взмокшие горячие бока и взял в галоп, молясь, чтобы успеть добраться до замка раньше, чем измученный скакун захлебнется в кровавой пене.
Глава 9
Способность мыслить возвратилась к Курту понемногу, спустя четверть часа бешеного галопа, когда ночной воздух, ударяющий в лицо, казалось, сбил облекшую его пелену подавленности. И первая мысль, которая втиснулась в голову, была мысль о злополучном пивоваре. И первое чувство, проросшее в душе после долгой пустоты, было злостью. Ожесточенная, неистовая, исступленная злость; злость на себя за свою слепоту, на Каспара, кем бы он ни был, за то, что так свободно, так просто провел его; душу жгли ненависть и бешенство, яростные, непозволительные для следователя. Это не давало думать, и Курт уже не мог сказать с уверенностью, отчего он задыхается – от ветра, о который бьется несущийся сквозь ночь жеребец, или от бессильного стыда и гнева…
Когда позади раздался крик Бруно, он не сразу услышал это, а когда услышал, не смог вынудить замедлиться не столько коня, сколько себя самого. Бывший студент догнал его, дыша тяжело, как и его скакун, косящий налитыми кровью глазами в землю.
– Ты что – спятил?! – крикнул тот, вцепившись в поводья, словно утопающий – в попавшуюся под руку ветку. – Наши кони – не курьерские, ни твой, ни мой! Мой сейчас завалится!
Только теперь Курт услышал, что и настоятельский жеребец тоже дышит со всхлипами, словно раненый, увидел, что капитанский уже еле переступает копытами…
– Не позволяй ему останавливаться, – порекомендовал он, с удивлением слыша, что его голос почти спокоен, – или он и вправду завалится. Давай шагом.
Шагом, шагом, шагом…
Мысли – шагом… шагом…
Мысли – спокойно…
– Изверг, – продолжал ворчать Бруно рядом. – Куда бы ты ни спешил, ты лошадей угробишь! И если они сейчас подохнут, ты уже никуда не успеешь!
Вдруг словно очнувшись, Курт зажмурился, отгоняя все – гнев, ненависть, чувство оскорбленного самолюбия, – чтобы подумать. Подумать о том, что случится, если он успеет прибыть в замок.
Его присутствие не спасет барона. Каспар продумал все до мелочей; чего бы он ни добивался, какую бы цель ни имел, он просчитал все. Был ли он агентом соседского барона, желающего скомпрометировать фон Курценхальма и заполучить его владения, или же это в самом деле был отголосок тех крестьянских тайных обществ, о которых в последний раз слышали более десяти лет назад и которые в свое время наделали столько шуму, – Каспар действовал так изощренно, что Курту оставалось лишь завидовать. Ведь все время, пока он был в Таннендорфе, пока вел свое расследование, тот вовремя и запросто, исподволь, правил крестьянами этой деревни, добиваясь от них исполнения его воли.