В коридоре хлопнула на сквозняке дверь, Гришины шаги загрохотали по паркету.
– Ну что, карета подана, – громогласно возвестил сын из прихожей. – Поехали, батя!
– Вам пора, – шепнула Валя.
Он перевел дыхание, разжал руки, и она выскользнула, быстрая, маленькая, так ничего и не сказав, не открывшись ему. Неужели же она думает, будто он не узнал ее тело. Пускай через столько лет, через целую жизнь. Ничего, он вылечится, обязательно вылечится. Усилием воли заставит глаза снова открыться, увидеть свет. Хотя бы для того, чтобы уличить ее, заставить сознаться. Скоро. Уже скоро!
– Батя, ну ты где там? – нетерпеливо позвал Гриша.
Он отвернулся и, не прощаясь с Валей, пошел по коридору на звук голоса.Первое, что Сафронов увидел, был самолет. Серебристо-белый изящный корпус плавно и беззвучно скользил по синему простору, вспарывая носом облака. Несколько минут он напряженно следил глазами за остроносой белой птицей и лишь затем выговорил:
– Самолет…
– Что? Что, папа? – тут же забеспокоился над ухом Шурин голос.
И тут же перспектива сместилась, лайнер сделался маленьким, едва различимым, а бескрайнее небо оказалось втиснуто в прямоугольную раму окна. Он с трудом повернул голову (тело после наркоза слушалось неохотно) и увидел, немного нечетко, но вполне определенно, Шурино круглое лицо, покрасневшие от бессонной ночи, запавшие серые глаза, небрежно сколотые на затылке светло-русые волосы. Левый глаз видел совсем плохо, сквозь мутное марево. Зато правый различал окружающее почти отчетливо.
– Папа, ты видишь меня? Ответь! – напряженно вглядывалась она в его лицо.
Он прищурился и произнес:
– Ты еще поправилась, что ли?
– Тьфу, ты просто неисправим, – охнула она и заплакала.