Все обливались слезами. Эмма обняла меня последняя и, зная, кого я ищу глазами, указала на дверь молельни. Я вошел. На алтаре желтым светом горели две свечи. Мария сидела на коврике, ее платье белело в полумраке. Увидев меня, она тихо вскрикнула и снова уронила голову па низенькую скамеечку; распущенные волосы закрывали ее лицо. Она протянула мне правую руку, и я, опустившись на колено, осыпал ее поцелуями. Но едва я встал, как Мария, словно испугавшись, что я уйду, вскочила и, рыдая, бросилась мне на шею. Сердце мое хранило все-слезы до этого часа.
Я прижался губами к ее лбу… Мария задрожала, кудри ее рассыпались по плечам; спрятав лицо у меня на груди, она указала мне рукой на алтарь. Вбежала Эмма и, приняв в свои объятия обессилевшую Марию, взглядом попросила меня уйти. Я повиновался.
Глава LIV
Все осталось так же, как было в день твоего отъезда…
Прошли две недели моей жизни в Лондоне, и вот наконец вечером пришли письма из дома. Дрожащей рукой вскрыл я конверт, скрепленный печаткой отца. Там было письмо и от Марии. Прежде чем развернуть его, я вдохнул так хорошо знакомый мне, едва ощутимый аромат писавшей его руки. Внутри сложенного листа лежал лепесток лилии. Мой затуманенный взгляд тщетно пытался прочесть первые строки. Я распахнул дверь на балкон, мне не хватало воздуха… Розы в саду моей любви!.. Горы Америки, родные горы!.. Синие ночи!..
Огромный, никогда не утихающий город, почти сплошь затянутый дымом, казалось, спал под плотной завесой свинцового неба. Северный ветер, ворвавшись в комнату, хлестнул меня по лицу. Я испуганно захлопнул створки балконной двери и, оставшись один со своим горем – хорошо хоть, что я был один, – долго плакал в глубокой темноте.
Вот отрывки из письма Марии: