«Прекрасно — я надеялся, что рано или поздно вы сумеете вернуться к действительности. Посмотрите вокруг себя. Стол, кресло, койка, коврик на дощатом полу — не что иное, как действительность. С этим не может не согласиться даже ваш вельможный батюшка. Вы приговорены к наказанию за наглое пренебрежение страданиями другого человека и покушение на его жизнь. Приговор — действительность. Продолжая пренебрегать действительностью, вы заслужите порку».
Миэльтруда слушала с каменным лицом и ответила почти беззаботно: «Я не боюсь крысиной метелки, боль ничего не значит. Поработить меня никому не удастся. Никогда я не стану вашей горничной».
«В таком случае, — слегка поклонился Джубал, — вы останетесь под стражей до тех пор, пока не соблаговолите начать двухлетнее исправительное услужение. Не забудьте известить меня, когда настанет этот момент; с этого дня срок вашего наказания начнет уменьшаться».
Миэльтруда сидела, досадливо нахмурившись. «Она моложе, чем казалось, — думал Джубал, — значительно моложе Сьюны». Сьюна Мирцея теперь представлялась ему существом слишком плотским, ее чары — наигранными. Несомненно, весело провести час-другой в постели Сьюны было бы полезным упражнением, укрепляющим нервы и железы. Но стоять на борту фелуки плечом к плечу с Миэльтрудой, глядя на вздымающийся в ночное небо Скай, было бы упоительным переживанием, ради которого стоило жить долго и упорно. В ее присутствии даже подумать о порке было отвратительно.
Наконец пленница нарушила молчание: «Надо полагать, вы собираетесь выйти в море?»
«Вполне возможно».
«Поджали хвост и уносите ноги! — усмехнулась Миэльтруда. — Сколько красивых слов вы говорили, возмущаясь Рамусом! Тоже мне глинт».
Джубал сумел горько рассмеяться: «Да, я бегу — точнее, ухожу за горизонт под парусами. Благодаря вам и вашему отцу оставаться в Визроде для меня было бы самоубийством».
«Вы неспособны понять, какими побуждениями руководствуется мой отец».
«До сих пор мне удавалось предугадывать его решения. Кроме того, я не забыл о Рамусе — с ним я рассчитаюсь».
«Каким образом?»
«Еще не знаю. И не узнаю, пока не вернется капитан».
«Кто он, ваш капитан?»
«Владелец «Кланша». К рассвету он должен быть на борту. Теперь обратите внимание на эту кладовку. В ней темно, но достаточно просторно и удобно. Она вентилируется и надежно закрывается на замок. Будьте добры, залезьте внутрь. Мне нужно отправиться на берег, чтобы вернуть кеб и передать сообщение вашему отцу. Он с облегчением узнает, что вы в хороших руках. Полезайте в кладовку, без глупостей! Не бойтесь, я скоро вернусь».
Джубал вернулся через час. Открыв кладовку, он нашел Ми-эльтруду, сжавшуюся в углу и дико глядевшую на слепящий фонарь, как загнанное животное, ожидающее, что его сожрут.
«Выходите», — ворчливо пригласил Джубал. Ему пришлось взять ее за руку и поставить на ноги: «Ложитесь спать — сегодня, так и быть, уступлю вам койку».
Пленница без слов подошла к койке и села, наблюдая за Джуба-лом, передвигавшим кресло, чтобы загородить дверь каюты, и тушившим фонарь. Отвернувшись и приподняв колени на койку, несчастная Миэльтруда стала смотреть в иллюминатор на озаренный Скаем залив, отделенный от неба длинной черной полосой Чама. Ей казалось, что она видит огни в доме Д’Эверов — слезы навернулись у нее на глаза. Она обернулась было, чтобы воззвать к лучшим чувствам Джубала, но решительно сдержалась. Миэльтруда Д'Эвер не станет умолять какого-то глинта. Тем более глинта по имени Джубал Дроуд. Никогда!
Скай плыл по небу, постепенно прячась за выступами створчатых кормовых иллюминаторов, и скрылся за косой Чам. Ветер переменился — «Кланш», привязанный к швартовной бочке, тихо повернулся кормой к востоку.
Прошла ночь. Над восточным горизонтом появился серебристопурпурный глянец, постепенно разгоравшийся багровым пламенем. Взошла Мора. Что-то глухо стукнулось об остов «Кланша», с палубы послышались звуки чуть шаркающих шагов.
Миэльтруда приподнялась на койке, пробужденная внезапной надеждой. Кто-то уже поспешил к ней на выручку? Джубала в кресле не было. Пленница подбежала к двери — та не открывалась. Она выглянула в иллюминатор, обращенный к широкой палубе в средней части судна.
Высокий человек с угрюмым загорелым лицом, в выцветшей голубой тельняшке и свободных серых брюках, взобрался на борт, подошел к Джубалу, сидевшему на крышке трюмного люка, и устроился рядом. Миэльтруда узнала в нем океанского национала.