Начавшаяся весна грустна, словно она не для меня. Моя наука, в поисках влияния на утилитарное сознание, зашла в тупик. Почему-то приходят мысли о смерти. Все бежишь, боишься остановиться. Остановишься, а "она" уже перед тобой. И жизни не могу радоваться, словно в душе предел существует, потолок, достигнув который, вдруг кто-то скажет в душе - "Чему радуешься", - и все, дальше тьма беспросветная, словно ручеек жизни уже иссякает, чуть больше, и пересохнет вконец. Судьба словно провела за руку всеми кругами, и идти больше некуда. Впереди только "ничто".
Этот год, отложив все дела, мне захотелось закончить на Курилах, и в начале июля я вылетел из Москвы в Южно-Сахалинск, откуда, переплатив вдвое за билет до Менделеевского аэропорта на Кунашире. После полутора часов полета наш легкий самолет, ныряя в клочья облаков, чуть не задевая крыльями за вершины темных елей, упал на посадочную полосу, словно его сажал "камикадзе" на палубу авианосца. После рукоплесканий пассажиров пилотам, я вышел на черную от вулканического шлака землю, почувствовал, будто я вернулся домой.
Что можно рассказать об Острове. Социальный срез прошел бы от последнего "бича", что за "кормежку" работает на рыбацкой тоне и нюхает бензин из полиэтиленового пакета в кустах, до работяг с капустного заводика, где сушат морские водоросли для миллионера из "новых русских" Брынцалова. Или, от чубатых дальневосточных парней с усиками, напоминающих бравых матросиков из старинных хроник времен русско-японской войны, и пилотов самолета, пьянствующих между рейсами на горячих источниках, "японских ванночек", в "Отряде на Ю-ка", до молодых офицеров и молодого генерала пограничника. Или, от веселого и коммуникабельного "Будулаича", хотя он Дурдыич, до умницы, молодого хирурга Женьки, и как он кричит с сопки, разводя широко руки: "Курилы наши!". Пусть японцы негласно объявили Островам экономический бойкот, хотя и поставляют время от времени гуманитарную помощь в виде нескольких тонн "соляры", которая, однако, с наших же Сахалинских нефтяных промыслов.
Островитяне не рубят деревья на дрова, а сжигают "химию" из прибрежного мусора. Весь берег со стороны Охотского моря и Японии засыпан вымытым и выбеленным японским бытовым мусором, я удивляюсь, как все еще ловят горбушу, идущую из этих морей. Для растопки печи используют "макароны" пороха из снарядов с воинских складов. И люди не слишком ковыряют землю, одни из чувства временности на Островах, которые могут отдать японцам, другие слишком заняты, насилуя себе подобных, чтобы получить выгоду и "отвалить" в центральные районы России. Меня восприняли как своего, хотя и были эксцессы, связанные с алчностью людей, и конфликты с властями, когда тебя воспринимают как чужака, порой вредного и лишнего.
Подходя к бухте Рудной, из-за последнего к ней, красного от окиси железа в нем, мыса, я еще издали заметил разбросанные по долине в густой траве серые бараки. Над одним вился печной дым, это была полевая кухня. Поселок встретил меня спокойно, как сказал рыжий кок, в домашних тапочках на босую ногу, колдующий у больших кастрюль и сковородок, профессионально пластая ножом кунжу и первые "концы", идущей на нерест горбуши, - все отдыхают. На ступнях у него татуировка "мои ноженьки устали". Прииск частный, и принадлежит начальнику "Гидростроя", зарегистрированного в Санкт-Петербурге, Верховскому. Сегодня приехал начальник геологической партии и выдал зарплату двадцати "бичам" ящиками с водкой. "Сегодня все отдыхают".
У одного из бараков стоит заглушенный вездеход, от него к нам направился чисто одетый трезвый парень, оказавшийся начальником прииска. С ним я прошел на берег моря к речке Золотой, где он показал начала Японских штолен у подножий сопок. Начавшаяся гроза, редкая в этих местах, заставила вернуться в геологический поселок.
Легкий дождь стучал по черным крышам бараков, крытых толью. Было тихо, бичи давно отобедали, даже кок с заплетающимся чуть языком. Начальник сказал рыжему, что завтра он, Рыжий, должен быть как стеклышко, трезвый, с утра на работу. Захватив с камбуза две кружки, две банки тушенки, хлеб и бутылку водки, позвал с собой, сказав, что я буду ночевать у него в домике, мне нечего делать в бараках.
В низеньком домике с покатыми полами, кроме двух кроватей, полочки с книгами и маленького столика с полевыми цветами в банке и транзисторным приемником, подключенным к двум автомобильным аккумуляторам, - пусто. Начальник включил приемник и разлил водку по кружкам. Транзистор трещал от разрядов молний, бивших где-то далеко в склоны вулканических сопок. И тут, я вдруг услышал, что в Санкт-Петербурге сегодня хоронят останки Государя Императора и Государыни Императрицы с Августейшими детьми, убитых в 1918 году в Екатеринбурге, родине Е.Б.Н.-а.