Так получилось, сказал Ричард. Фейт оглядела берег. Ей захотелось заорать: Помогите!
Родись она на десять-пятнадцать лет позже, она бы так и сделала – орала бы, не переставая.
Но как всегда, ее глаза заволокли слезы – сквозь них было спокойнее смотреть на горе.
Ну, похороните меня, сказала она и легла, сложив руки как у покойника, под октябрьское солнце.
Тонто тут же начал засыпать ей ноги песком. Прекрати! завопил Ричард. Прекрати немедленно, придурок несчастный. Мам, я просто пошутил.
Фейт села. Черт подери, Ричард, что с тобой такое? Почему ты так серьезно все воспринимаешь? Я тоже просто пошутила. Вы закопайте меня вот по сюда, до подмышек, чтобы я могла дать вам тумака, если вы слишком разойдетесь.
Ой, мам… сказал Ричард и облегчил душу одним долгим вздохом. Он опустился на колени рядом с Тонто и мальчики стали засыпать ее песком, но так, чтобы она могла двигаться.
Подруги
Чтобы нас успокоить, не рвать нам душу, наша любимая подруга Селена, когда умирала, сказала: Жизнь в конце концов оказалась не таким уж кромешным кошмаром – знаете, все-таки я прожила с ней немало чудесных лет.
Она показала на портрет на стене: девочка с длинными каштановыми волосами и в белом фартучке, вся подалась вперед, словно хочет выскочить из снимка.
Сколько пыла, сказала Сьюзен. Энн прикрыла глаза.
На той же стене висела фотография трех девочек на школьном дворе. Они что-то с жаром обсуждали и держались за руки. А на журнальном столике в рамке еще одно фото в осенней гамме – красивая девушка лет восемнадцати на огромном коне, равнодушная к окружающему, вся в себе всадница. Однажды ночью эту девушку, дочь Селены, нашли в съемной комнате в далеком городе мертвой. Позвонили из полиции. Спросили: У вас есть дочь по имени Эбби?
И с
Наша дорогая Селена выбралась из кровати. С трудом, но изображая балетные па, доковыляла до туалета, напевая «Друг мой, то были чудесные дни».
Тем же вечером Энн, Сьюзен и я пять часов добирались домой на поезде. После часа молчания и часа за кофе с сэндвичами, которыми накормила нас Селена (она даже встала, оперлась – большая, в рыхлых рытвинах – о стол и сама сделала эти сэндвичи), Энн сказала: Да, больше мы ее не увидим.
Это кто так решил? И вообще, знаете что, сказала Сьюзен. Вы сами подумайте. Сколько детей умерло – не только Эбби. Тот потрясающий парень, помните, Билл Далримпл – он то ли отказался идти в армию, то ли дезертировал? Еще Боб Саймон. Они погибли в автокатастрофах. Мэтью, Джинни, Майк. Помните Ала Лури – его убили на Шестой улице – и малышку Бренду – Энн, она умерла от передоза у тебя на крыше. В основном, как я понимаю, о таком стремятся забыть. Вы, люди, не желаете их помнить.
Это что за «вы, люди»? сказала Энн. Ты же с нами разговариваешь.
Я стала извиняться, что не всех их знаю. Большинство из них старше моих детей, сказала я.
Конечно, малышка Эбби росла, когда я растила своих, и бывала она во всех местах, которые попали в зону моего внимания – в парке, в школе, на нашей улице. Но! Так оно и есть. Селенина Эбби не единственная из поколения наших любимых детей – сколько еще погибло в авариях, на войне, от наркотиков, сколько сошло с ума.
Знаете, главная проблема Селены, сказала Энн, в том, что она не рассказала правду.
Что?
Несколько жарких, честных, человеческих слов могут многое, Энн считает, они могут сделать так, что в жизни ее не будет больше ни химических ошибок Господа, ни вязкой лжи общества. Мы все верим в их силу, мои друзья и я, но иногда… жара.
Я вообще-то всегда думала, что Селена нам многое рассказала. Например, про то, что она сирота. Было еще то ли шестеро, то ли семеро детей. Она была младшая. А в сорок два года она узнала, что ее мать умерла не при родах. У нее была какая-то жуткая болезнь. И до восьми месяцев она жила рядом с материнским телом – собственно, у ее груди. Вот так так! сказала Селена. Камень с души. А я всегда считала, что это я ее погубила.
Твои родственники мерзавцы, сказали мы ей. Они заставили тебя страдать.
Да ну вас, сказала она. Забудьте вы об этом. Они для меня и много хорошего сделали. Для меня и для Эбби. А об этом забудьте. Не тратьте времени.
Вот и я про то же, сказала Энн. Селене надо было бы их топором зарубить.
Немного подробностей: Селенины две сестры отдали ее в приют. Им было стыдно, что в свои шестнадцать и девятнадцать они не могут о ней заботиться. Они ее целовали-обнимали. Боялись, что она расплачется. Отвели в ее комнату, точнее, в общую спальню человек на восемь. Лена, это твоя кроватка. Это тумбочка для твоих вещей. Этот ящичек – для зубной щетки. Это все мое? спросила она. Больше никто это трогать не будет? Только я. И все? Арти не придет? И Фрэнки не придет? Да?
Поверьте, сказала Селена, в приюте я была счастлива.