Энтони, тут нужна наша помощь. Твоя мама красавица. Она заслуживает счастья. Давай вспомним для нее смешную историю. Он задумался секунд на десять. Так, есть. Слушайте:
История про старого еврея. Он живет в Германии. Год тридцать девятый или сороковой. Он приходит в турагентство. Рассматривает глобус. У них там есть глобус. И он говорит, слушайте, мне нужно отсюда выбраться. Герр агент, куда вы мне посоветуете поехать? Агент тоже смотрит на глобус. Еврей говорит: Может, сюда? И показывает на Америку. Нет, говорит агент, извините, не получится – там вся квота выбрана. Тц, прищелкивает языком еврей, а вот сюда? И показывает на Францию. Последний поезд туда уже уехал, очень жаль, очень. Ну, тогда в Россию? Извините, они в настоящее время вообще никого к себе не пускают. Еще несколько мест… ответ один: порт закрыт. У них там уже перебор, у нас нет кораблей… Наконец бедный еврей понимает, что на этом глобусе нет места, куда бы он мог поехать, но и здесь он оставаться не может, он говорит «ой», он говорит «ах», раздраженно крутит глобус. Но надежды не теряет. Он говорит, этот весь не подходит, герр агент. Слушайте, а не найдется ли у вас другого глобуса?
Ох, сказала Фейт, какая жуткая история. Что тут смешного? Гадость какая.
Я понял, я понял, сказал Ричард. Другой глобус. Другого глобуса не бывает. Мам, понимаешь, глобус только один. Ему некуда было поехать. Из-за этого старикашки Гитлера. Дедушка, расскажи мне все еще раз. Чтобы я мог ребятам в классе рассказать.
Мне тоже она не кажется смешной, сказал Тонто.
Пап, а Гегель-Штейн с мамой? Сегодня я вряд ли смогу ее вынести. Это выше моих сил.
Откуда мне знать, Фейт? Ты в этом не одинока. Кто вообще ее может вынести? Только один человек, твоя мать, святая женщина, вот кто. Вот что я тебе скажу – отпусти мальчиков со мной. Я им быстренько все тут покажу. А ты иди наверх. Я покажу им много чего интересного.
Ну хорошо… мальчики, пойдете с дедушкой?
Конечно, сказал Тонто. А ты куда?
Я к бабушке.
А если ты мне понадобишься, можно мне туда зайти? спросил Ричард.
Разумеется, внучатки мои, сказал мистер Дарвин. Если вам понадобится сказать маме слово, другое, третье, вы отправитесь к ней. Договорились? Фейт, лифт вон там, у того входа.
Господи, да знаю я, где лифт.
Однажды, когда она поднималась, вся во мраке своих проблем, дверь лифта открылась и она увидела это – отделение на шестом этаже.
Да, конечно – неизлечимые, сказал тогда отец. И чтобы успокоить ее, добавил: Фейти, ты не поверишь! Несправедливость – как во всем мире. Даже здесь некоторые начинают с самого верха. А мы, остальные, должны дорогу наверх себе еще пробивать.
Ха-ха, сказала Фейт.
Увы, это правда, сказал он.
Он объяснил, что неизлечимые – это необязательно люди на пороге смерти, в большинстве случаев их состояние просто слишком далеко от жизни. Собственно, в отделении лежат тридцатилетние, со здоровым сердцем и сносными легкими. Но они лежат неподвижно, или скрученные болью, или же привязанные платками к инвалидным креслам. То к одному, то к другому в течение дня приходили родители – старые или средних лет – поменять простыни или спеть своему покореженному дитятке колыбельную.
Третий этаж напоминал скорее гостиницу – там были коридоры с коврами и двери, и дверь матери Фейт была, как всегда, распахнута. У окна, на свету и в легкой тени висячих растений бдела миссис Гегель-Штейн, улыбающаяся и шныряющая глазами, и в воздухе мелькали вязальные спицы и ее локти. Фейт поцеловала ее в щеку – сделала через силу одолжение ради своей матери, чья доброта не имела границ. После чего села подле матери – поболтать по-дружески.
Естественно, первым делом мать сказала: А мальчики? С таким видом, словно вот-вот заплачет.
Нет-нет, мама, я их привела, они просто остались ненадолго с папой.
А я было испугалась… Но теперь у нас есть шанс… Итак, Фейт, отвечай без утайки. Как ты? Получше? Работа помогает?
Работа… хм-мм. Мам, я решила купить новую пишущую машинку. Хочу работать дома. Это серьезная трата – все равно что деньги в собственное дело вложить.
Фейт! мать обернулась к ней. Зачем тебе собственное дело? Ты можешь стать социальным работником при муниципалитете. У тебя доброе сердце, ты всегда переживаешь за тех, кто рядом. Или можешь стать учителем, тогда у тебя будет лето свободное. Можешь работать воспитателем, дети поедут в лагерь.
Ой, мама… ой, к черту все!.. сказала Фейт. Она взглянула на миссис Гегель-Штейн, которая целую минуту их не слушала: считала петли.
Что я могла поделать, Фейти? Ты сказала в одиннадцать. А сейчас уже час. Так ведь?
Наверное, сказала Фейт. Поговорить было невозможно. Она склонилась к плечу матери.
Ростом она была много выше, поэтому это было непросто. Неудобно, но иначе никак. Мать прижала ее руку к своей щеке. И сказала: Ах! сколько я всего знаю про эту руку – как ты ей ела яблочное пюре, считая, что ложка ни к чему. Рука из прошлого.
Ой, как это мило, сказала миссис Гегель-Штейн.