В 1951 г. провокатор Рюмин доложил Сталину через голову своего начальника министра Абакумова, что еврейские врачи замышляют против него заговор, что они уже погубили Жданова и Щербакова и таким образом устраняют препятствия к созданию ЕССР. Сталин Рюмину поверил, а Абакумова велел арестовать. Ссылаясь опять-таки на А. И. Воробьева, отметим, что в 1947 г. Сталин перенес инсульт, в результате чего его природная подозрительность, орошенная кровью на тайных тропах многолетней борьбы за власть, приняла формы болезни (так, он подозревал Молотова в шпионаже на американцев, а Ворошилова — на англичан).
Что касается доктора Л. Ф. Тимашук, то, кроме выраженного всего один раз особого мнения по поводу неправильной трактовки ЭКГ у Жданова в 1948 г., ей предъявить нечего, никаких доносов на врачей она не писала. Но волею судеб эта женщина, потерявшая на фронте сына-летчика, награжденная орденом Ленина, который месяц спустя у нее отобрали, вошла в историю сталинской эпохи отрицательной фигурой.
В январе 1953 г. в СССР начался пик государственного антисемитизма. Врачей-евреев увольняли с работы под любыми предлогами. A. И. Воробьев говорит: «Одним из предлогов был такой: „Больные не хотят у Вас лечиться“. Устроиться на другую квалифицированную работу было почти невозможно. Тем не менее, встречались и такие руководители институтов, которые предоставляли у себя убежище изгоняемым в 1952–1953 гг. врачам-евреям. Так, в 1952 году Марию Борисовну Цукер выкинули с кафедры. Но тут же Николай Васильевич Коновалов (1900–1966), директор Института неврологии, взял ее к себе. Это был смелый шаг. А потом взял Николай Иванович Гращенков (1901–1965), невролог, академик, тоже очень смелый человек. <…> Он — из обыкновенной крестьянской семьи. В 1918 году он — милиционер, постовой в Смоленске. А в 1930 году (или в 1929) он — первый директор 1-го Московского медицинского института. А в 1937 или в 1938 он учится в Кембридже, этот мужик, крестьянин. Потом он — Президент Академии наук Белоруссии, наш представитель в ВОЗ, заведующий кафедрой, директор Института неврологии, им создано много институтов».
Врач В. Д. Тополянский вспоминает: «Встретившийся со мной его ассистент Мелких предупредил: „Разве можно к нему идти на работу? Кроме грубости, ничего не найдешь. Человек тяжелый, работать с ним невозможно“. Но осенью 1948 года В. Н. Виноградов пригласил меня к себе на кафедру, предложив возглавить электрокардиографический кабинет. <…> Он был действительно груб, мог легко и порой незаслуженно оскорбить любого, но врач был хороший, клинику и динамику болезни знал и понимал прекрасно. Ученым же он не был, но организатор был неплохой. Студенты его боялись. На экзамене он сказал одному студенту в раздражении: „Я тебя, куц любезный, сейчас возьму за шею — только косточки захрустят“. Однажды в 1940 году, во время очередного разноса B. Н. Виноградова при обходе из палаты выскочил больной, определивший профессорский гнев словами: „Прямо, как Маннергейм
[52]“. Тем не менее, на лекциях он часто срывал аплодисменты. Может быть, потому что свои лекции он нередко завершал призывом: „Да здравствует наше красное солнышко, Иосиф Виссарионович!“ <…>В 1953 году он передал мне свой разговор с К. Е. Ворошиловым. „Ну как же ты, Владимир Никитич, на первом же допросе признал, что ты английский шпион?“ — спросил тот. „А признаешь тут, куц любезный, когда каждое утро по морде бьют“, — ответил В. Н. Виноградов. Примерно через месяц после освобождения <
По приказу нового министра МВД СССР Л. П. Берия врачи были освобождены менее чем через месяц после смерти Сталина. В рукописном журнале семьи профессора А. С. Компанейца записан следующий короткий рассказ врача Н. А. Поповой, подруги Елизаветы Соломоновны Компанеец (