Та была человеком прямым и откровенным:
— Пока аппаратуру не отключим.
Вот так он и существовал в отделении.
Дежурные сестры привыкли к этому живому трупу, — поворачивали, протирали, меняли трубки, делали уколы, ставили капельницы. А он все так же лежал тихо и неподвижно, даже не стонал и не хрипел и почти не худел. С таким крупным органом (и вдоль и поперек), что сестры удивленно и одобрительно крутили головами, обихаживая этот незаурядный агрегат. Они даже приглашали подружек с других постов прийти и посмотреть такое, что вряд ли еще увидишь в жизни.
Один молодой и разбитной доктор очень веселился по этому поводу и предлагал показывать этот предмет за деньги. Он так шутил. Но суровая женщина-врач сказала ему, чтобы он свой отрастил и тогда уже его показывал. «За три копейки» — заключила она свой диагноз.
Больной лежал тихо, мозг его никаких дней не отсчитывал. Надо было прекращать это безобразие. Но как? Мы не в Америке. Своего доктора-смерть Джека Кеворкяна у нас не было. И, главное, тело у академика было такое свежее, розовое, бедра сильные <…> хоть сейчас на ВДНХ! Что же, всю красоту эту убивать? Вот ведь как природа задала задачу, казалось, неразрешимую. Ну, а та суровая женщина-реаниматолог эту задачу щелкнула, как орех. На очередном дежурстве, ночью, часа в три или четыре (тяжелое время!), взяла да и выключила дыхательный аппарат. Сказала: «Хватит над человеком издеваться!» И пошла в ординаторскую спать.
«Бога нет, смерть придет, но до этого нужно чем-то заниматься, поскольку дата неизвестна».
«Должен сказать, что нет лучше людей при заграничных поездках, чем хирурги. Я езживал на конгрессы с физиологами, кибернетиками, биофизиками, фтизиатрами — нет, не тот народ. У хирургов никогда не возникало мелких скандальчиков и обид, всегда ровные и терпимые. И магазинные ходоки-проныры встречаются редко. Хирурги не боятся нарушать правила: не ходить по одному. Не пить, рано спать ложиться. Насчет вредных разговоров с аборигенами они безопасны: в те давние времена никто из нас не умел говорить на чужих языках. Ну, а друг с другом о политике — пожалуйста. Тоже и подброшенную крамолу не торопились тащить руководителям, читали по очереди».
«Самое великолепное, что дураки удивительно разнообразны. Никогда не знаешь, что они выкинут».
«Начали операцию. Сколько жира! Панкреатит <
Больной жалуется: «Тут форточку открывали. От этого тоже может быть воспаление легких».
Врач: «Свежий воздух лечит воспаление легких. Профессор Кисель — был такой детский врач, — он воспаления легких у детей лечил сквозняками. И хорошо лечил».
«Один хирург в операционной показывал студентам, где будет произведен разрез. Провел ногтем по животу — больной и умер».
«Мы настолько привыкаем к грохочущим поездам, что психологически недооцениваем смертельную опасность этих скоростных тысячетонных громад. Несколько моих знакомых расстались с жизнью под колесами поездов из-за своей неосторожности. В конце XX века на рельсах, ведущих к Воркуте, погиб известный спортсмен, бегун на сверхдлинные расстояния. Совершая очередной 1000-километровый пробег по тундре, он использовал для бега железную дорогу. Монотонность пути и усталость привели к тому, что он научился… спать во время бега. Он упорно бежал навстречу составу, хотя тепловоз гудел и машинист включил тормоз. Но тормозной путь состава — сотни метров…»
«По статистике на 10 миллионов человек рождается 200 талантливых. И только 5 добиваются признания. Это и в литературе, и в музыке, и в кино, и в живописи, и в науке. Каждый год институты по всей стране выпускают до 10 тысяч художников. Становятся известными единицы».
Злой умысел не всегда так же страшен, как равнодушие. Иногда врага можно победить, иногда переубедить. Равнодушие — никогда! Можно только уйти.
Журналистка Валерию Борзову, заслуженному мастеру спорта по спринту, министру спорта Украины:
— Были ли случаи, когда у Вас опускались руки?
— Руки опускаются в ситуациях, из которых нет выхода. Это человеческая тупость и предательство.