Это в меньшей степени, опять же, относится к Новому Завету, который был написан примерно за период 50-70-ти лет, и с тех пор только переводился с языка на язык людьми, которые говорили на двух языках — на языке оригинала и на языке перевода. В основном эти недуги относятся к Ветхому Завету, потому что в какое-то время евреи полностью забыли свой язык и стали говорить на арамейском, а потом и вообще на греческом. Для того чтобы евреи могли читать свои писания, в III веке до нашей эры они стали переводиться на греческий язык, да так и пришли в эллинизированном виде ко всем остальным людям. А потом, гораздо позднее, состоялся уже какой-то отдельный перевод с древнееврейского языка, хранителями которого были считанные единицы, да и те, знали его лишь как язык письменной формы.
Тогда, почему бы не выучить древнееврейский, и не прочитать Ветхий Завет на языке оригинала? Не стоит. Во-первых, потому что споры о значении слов древнееврейского языка до сих пор не утихают, и зачастую каждое слово
Но самое ужасное для положения Ветхого завета состоит в том, что даже единое и верное толкование языка оригинала, на котором он написан, не помогло бы считать его книгой священной или полностью продиктованной Богом. Почему? Потому, что за 1600 лет Библия
Правда, нам постоянно напоминают, что после VI века до н. э. хранителями писаний Библии стали некие соферимы, которые тщательно проводили переписывание текстов с целью их размножения, сверяясь с каждой буквой, а после них за это дело взялись уже некие масореты, которые, сменив соферимов, настолько добросовестно боролись за соответствие текстов копий, что проверяли свое знание оригиналов, прокалывая иглой десять любых страниц Пятикнижия и, называя, не глядя, при этом, через какие десять букв прошла игла на всех десяти страницах.
Ну и что? Во-первых, эти соферимы стали сохранять уже только то, что имели к VI веку до нашей эры, а за то, что было до этого не только они, но и вообще никто не отвечает. Какой смысл бороться за каждую букву в шестом веке, если до этого с этими буквами могло вытворяться все, что угодно? Смысл, конечно, был, и он состоял в том, чтобы сохранить хотя бы то,