Муази, кто знал, что его свидание на следующий день у Месье Кольбера положит конец этому насилию, сказал Секретарю уголовного суда, кто явился к нему на этот раз вместо ефрейтора, что с отсрочкой всего лишь дважды по двадцать четыре часа он освободится от этого дела; но он никак не может раньше, потому как совершались свадьбы при Дворе, и он вынужден ходить то туда, то обратно, поскольку именно он их снабжал, и это тревожило его больше всего остального. Эти Магистраты вот так поменяли посланника, потому как они сочли, что этот будет иметь больше веса, чем другой, и слово из его уст послужит ударом шпор для Муази, дабы сдвинуть его с места.
Между тем, Месье Кольбер, кому надо воздать по справедливости и сказать, что он любит правоту и неохотно сносит, когда отклоняются от своего долга, как сделали оба эти Магистрата, едва прибыл в Париж, как вспомнил о том, что он пообещал Муази; итак, он послал им каждому по маленькой записке, какими он им приказывал от имени Короля явиться к нему на следующее утро к восьми часам. Они были у него с семи с половиной часов, дабы нисколько не заставлять его ждать, весьма озабоченные, тем не менее, отгадыванием, зачем этот Министр потребовал их к себе. Они абсолютно не подозревали, что все это вышло из-за дела Муази; они распорядились ему о себе доложить, дабы показать, насколько пунктуально они явились по его приказу. Месье Кольбер передал им подождать, их пригласят, когда будет время. Он дал им этот ответ, потому как Муази еще не явился, а он хотел отчитать их перед ним за их поведение, дабы подвергнуть их еще большему позору. Муази прибыл на четверть часа позже и прямо пошел разговаривать с камердинером этого Министра, кто охранял дверь его Кабинета. Он сообщил ему, что он здесь, как тот ему и приказывал. Его вид тотчас навел этих Магистратов на мысль, что он сыграл немалую роль в полученном ими приказе; итак, начиная размышлять об их совести, они бы очень не хотели теперь делать то, что они сделали — но к этому не было больше никаких средств, вино было налито, его приходилось пить. Итак, сделав самые добрые мины, какие они только могли сделать при столь скверной игре, они сказали один другому, что их дела совсем плохи, и они еще будут очень счастливы, если отделаются только выговором.