Читаем Меня убил скотина Пелл полностью

Меня убил скотина Пелл

Роман известного русского писателя А. Гладилина «Меня убил скотина Пелл» о русской эмиграции третьей волны. Это горькое, правдивое, порой скандальное, автобиографическое повествование от лица человека, который эмигрировал из тоталитарного СССР в свободный мир. Однако благополучная жизнь в Париже оказалась для русских литераторов лишь иллюзией. Виктор Некрасов, Александр Галич, Василий Аксенов живут на страницах этой книги под своими именами, прототипы многих зашифрованных героев легко угадываются.Возможно ли «прокрутить жизнь назад, перенестись в другую эпоху и совместить десять судеб в одной»?... Давайте попробуем.«Так кого же я имею в виду? Увы, для нынешнего читателя это не секрет, а вот потомки пусть гадают и мучаются...»А. Гладилин

Анатолий Тихонович Гладилин

Проза / Современная русская и зарубежная проза / Современная проза18+

Анатолий Гладилин

МЕНЯ УБИЛ СКОТИНА ПЕЛЛ

Роман

Светлой памяти моих друзей: Александра Галича, Анатолия Кузнецова, Виктора Некрасова, Сергея Довлатова — русских писателей, которые умерли в эмиграции

I

Последний день своей жизни Говоров хотел прожить в свое удовольствие, но опять накопились дела. Так называемые его дела заключались в том, что по счетам и квитанциям с Говорова требовали деньги, которых уже не было, и, наоборот, он пытался выбить деньги там, где ему были должны, но почему-то не спешили платить. С тех пор как он стал безработным, игра шла в одни ворота: пособия, которые ему причитались, все уменьшались, а счета и квитанции все увеличивались. По ошибке или недоразумению ему могли прекратить выплачивать пособия, и с большим трудом их удавалось восстанавливать, а вот если и были ошибки в счетах, то всегда в пользу хозяина квартиры или, скажем, телефонной станции. И Говоров к этому привык, считал, по закону подлости так и положено, что каждый конверт со штампом учреждения обязательно должен принести какую-то пакость (и отправители старались оправдать эти ожидания, тут они не ленились, работали засучив рукава). Словом, кому прикажете жаловаться? Жаловаться можно было только Господу Богу, но Господь этих жалоб упорно не слышал, — видимо, у него набирались заботы поважнее.

Отношения с Богом у Говорова были сложные. Воспитанный в Советском Союзе в духе воинственного атеизма, Говоров начал думать о Боге только тогда, когда ему стало плохо. И Говоров понимал, что в этом есть элемент нечестности: где раньше был Говоров, когда все шло нормально? Хотя в свое оправдание Говоров мог сказать, что всю жизнь жил по принципу: здоровому мужику, с руками и ногами, с хорошей головой стыдно просить кого-нибудь о чем-нибудь и надо рассчитывать только на себя. Теперь же сам факт, что он обращался к Богу за помощью, можно было расценивать как полную сдачу позиций или как попытку протыриться без очереди к тому, на кого и так большой спрос.

Тринадцать с половиной лет тому назад, когда Говоров уехал в эмиграцию, он ничего и никого не боялся и ни к кому не взывал. Все сложилось само собой. Он сразу получил большой аванс за книгу и вскоре добился постоянной работы. Жизнь во Франции не казалась раем, но была весьма привлекательной, особенно если вкалываешь и ни от кого не зависишь. Пожалуй, единственным разочарованием были счета: не за рестораны, гостиницы или от модных портных (в эти привлекательные владения нога Говорова не ступала) — нет, элементарный счет за газ, электричество, воду, за страховку, ремонт машины или вызов слесаря-сантехника. По сравнению с московским бытом здесь было все чудовищно дорого. Говоров вздыхал и аккуратно выписывал чеки. Он научился воспринимать счета как большое семейство: каждый подходит к столу и требует кусок хлеба. Приходилось отрезать и давать. А куда денешься? Все хотят есть.

Но когда кончилась зарплата (красивые голубые чеки из Чейз-Манхэттен-банка) и Говоров сел на пособие по безработице, ситуация изменилась. Уже не домашние добродушные родственники вежливо протягивали ложку, нет, уличные наглые бандиты ударами вытрясали его кошелек. Счет за телефон — удар дубинкой по голове, плата за квартиру — удар под дых, обязательная профилактика машины — зубодробительный апперкот. После очередной оплеухи Говоров шатался, но удерживался на ногах. Потом стал сгибаться, закрывать лицо руками, а удары сыпались, ужесточались. Потом Говоров понял: это не только злонамеренный заговор против него, а наглядная демонстрация того, что жить, просто жить, существовать на свете Говорову не по карману. Ведь Говоров не мог плюнуть на все, стать свободным человеком, бродить по улицам, питаться подаянием и ночевать под мостом. У него был определенный образ жизни, обязательства перед близкими, две семьи, которые он тянул, а значит, надеяться на спасительную передышку, когда он соберется с силами (и соберет деньги), было глупо. Оставался один выход: заключить последний — решающий контракт, выписать последний крупный чек и тем самым разом и навсегда закрыть все счета. Именно это Говоров и собирался сделать сегодня.

Перейти на страницу:

Похожие книги

Аламут (ЛП)
Аламут (ЛП)

"При самом близоруком прочтении "Аламута", - пишет переводчик Майкл Биггинс в своем послесловии к этому изданию, - могут укрепиться некоторые стереотипные представления о Ближнем Востоке как об исключительном доме фанатиков и беспрекословных фундаменталистов... Но внимательные читатели должны уходить от "Аламута" совсем с другим ощущением".   Публикуя эту книгу, мы стремимся разрушить ненавистные стереотипы, а не укрепить их. Что мы отмечаем в "Аламуте", так это то, как автор показывает, что любой идеологией может манипулировать харизматичный лидер и превращать индивидуальные убеждения в фанатизм. Аламут можно рассматривать как аргумент против систем верований, которые лишают человека способности действовать и мыслить нравственно. Основные выводы из истории Хасана ибн Саббаха заключаются не в том, что ислам или религия по своей сути предрасполагают к терроризму, а в том, что любая идеология, будь то религиозная, националистическая или иная, может быть использована в драматических и опасных целях. Действительно, "Аламут" был написан в ответ на европейский политический климат 1938 года, когда на континенте набирали силу тоталитарные силы.   Мы надеемся, что мысли, убеждения и мотивы этих персонажей не воспринимаются как представление ислама или как доказательство того, что ислам потворствует насилию или террористам-самоубийцам. Доктрины, представленные в этой книге, включая высший девиз исмаилитов "Ничто не истинно, все дозволено", не соответствуют убеждениям большинства мусульман на протяжении веков, а скорее относительно небольшой секты.   Именно в таком духе мы предлагаем вам наше издание этой книги. Мы надеемся, что вы прочтете и оцените ее по достоинству.    

Владимир Бартол

Проза / Историческая проза
Адриан Моул и оружие массового поражения
Адриан Моул и оружие массового поражения

Адриан Моул возвращается! Фаны знаменитого недотепы по всему миру ликуют – Сью Таунсенд решилась-таки написать еще одну книгу "Дневников Адриана Моула".Адриану уже 34, он вполне взрослый и солидный человек, отец двух детей и владелец пентхауса в модном районе на берегу канала. Но жизнь его по-прежнему полна невыносимых мук. Новенький пентхаус не радует, поскольку в карманах Адриана зияет огромная брешь, пробитая кредитом. За дверью квартиры подкарауливает семейство лебедей с явным намерением откусить Адриану руку. А по городу рыскает кошмарное создание по имени Маргаритка с одной-единственной целью – надеть на палец Адриана обручальное кольцо. Не радует Адриана и общественная жизнь. Его кумир Тони Блэр на пару с приятелем Бушем развязал войну в Ираке, а Адриан так хотел понежиться на ласковом ближневосточном солнышке. Адриан и в новой книге – все тот же романтик, тоскующий по лучшему, совершенному миру, а Сью Таунсенд остается самым душевным и ироничным писателем в современной английской литературе. Можно с абсолютной уверенностью говорить, что Адриан Моул – самый успешный комический герой последней четверти века, и что самое поразительное – свой пьедестал он не собирается никому уступать.

Сьюзан Таунсенд , Сью Таунсенд

Проза / Современная русская и зарубежная проза / Проза прочее / Современная проза