На маленьком и круглом, как у ребенка, лице своей жены я читал все и сразу понял, что таилось за ее холодным взглядом. Поставив перед нами чай, она поспешно вышла, ее зеленое с разводами ситцевое платье мелькнуло в дверях.
Друзья мои, наверное, никогда не поймут, почему Амина не была с ними приветлива, как всегда. Кто-нибудь из них может даже подумать, что она рассердилась только потому, что мы приняли решение.
Но я-то понимал, в чем дело. Понимал, что Амина не только рассержена или опечалена. Я понимал, что она встревожена, что она боится. Слишком хорошо она знала, что означает на деле это решение для меня и для наших детей, знала, что такое обыски полиции.
За время нашей совместной жизни, полной волнений и тревог, Амина не раз делила со мной все трудности забастовки.
Мне довелось работать во многих местах и участвовать во многих забастовках. Когда забастовка кончалась победой, моя заработная плата увеличивалась на несколько медяков в день, а когда проваливалась, меня увольняли или штрафовали за каждый день забастовки.
Амина хорошо знала, что, если мы приняли решение, значит, к концу недели у нас кончатся деньги и мы будем все брать в долг, а булочник Осман и бакалейщик Таха будут каждый день требовать уплаты. А потом, как это обычно бывало в таких случаях, после долгого спора со мной она примется проклинать свою жизнь, замужество, завод, рабочих, профсоюз, мать, породившую ее, и отца, выдавшего ее замуж. Предав проклятию весь свет, она наконец проклянет и меня и заплачет над своей горькой долей. Затем, собрав в узелок кое-какие вещи, она возьмет наших детей — Талаата, Сабри и Джалала — и пойдет, обиженная и несчастная, к своей матери. А мать, подперев щеку жилистой рукой, будет пилить ее и с утра до ночи осыпать упреками: «Горе ты мое, несчастье ты мое! Вот не хотела ты выходить замуж за моего племянника Рамадана, вышла за этого оборванца, а теперь мучаешься… О аллах, когда же все это кончится!»
Вот что предвидела Амина, вот чего она так боялась. И одна только мысль о том, что я снова могу надолго остаться без работы, приводила ее в ужас.
Пока мы вшестером пили по очереди чай из четырех чашек, я еще и еще раз продумывал выработанный нами план действий. Казалось, мы предусмотрели все мелочи и были готовы ко всякой случайности. Ведь уроки, которые мы извлекли из нашей прошлой борьбы, не пропали даром. Мы обсудили все, что может произойти во время забастовки и помешать нам.
Когда мы вышли из комнаты и я в накинутом на одно плечо пиджаке спускался по лестнице вслед за товарищами, я услышал тихий голос Амины:
— Халил! Ты мне нужен!
Я подумал, что сейчас Амина выскажет мне все, что скрывалось тогда за ее беспокойным взглядом. Я обнял, ее и ждал, что в ответ она улыбнется мне, как в прежние дни.
Но вот она заговорила:
— Мне надоело мучиться, Халил, я больше не могу терпеть, не могу! Я лучше сразу уйду, возьму детей и уйду… Нет, только не к матери. Как-нибудь проживу одна. Служанкой пойду работать… — И улыбнулась.
В тот момент глаза Амины напомнили мне счастливые дни нашей молодости, и вместе с тем было в них что-то суровое от тяжелой нашей жизни. И еще что-то в ее глазах говорило мне: «Нет, Амина не сделает этого. Она тебя любит, уважает, верит в тебя. И она знает, что ты все равно поступишь так, как считаешь правильным».
В эту минуту мне вспомнилось все наше прошлое. Я вспомнил начало нашей любви. Я тогда работал на медеплавильном заводе и жил в комнате на чердаке, которую снимал у ее родителей. Потом меня уволили с завода, и я лежал в больнице, потому что меня задело машиной, а она ждала моего возвращения. Ее мать была против нашей женитьбы и хотела выдать ее за своего племянника Рамадана, а я копил деньги — двадцать фунтов — для ее выкупа.
Помню, как я экономил на всем, откладывал часть заработной платы, а потом продал старую мебель моей матери, и мы наконец поженились. Мы жили счастливо несколько месяцев, счастливо, хотя к концу недели у нас никогда не было денег.
Я вспомнил все дни, прожитые вместе с Аминой, вспомнил смерть моей матери, рождение нашего первенца — Талаата, которого я увидел только после того, как вышел из тюрьмы Тур, вспомнил мою недавнюю болезнь, когда Амине пришлось продать все наши вещи, вспомнил нашу ссору на прошлой неделе…
Все это мгновенно промелькнуло передо мной, и я сказал, стараясь казаться веселым:
— Стыдно, Амина, стыдно, не говори так! Держись! Ведь ты всегда помогала мне. Разве ты не веришь в наше будущее? Будь умницей.
И когда я, перескакивая через ступеньки, побежал догонять товарищей, поджидавших меня в переулке, я не думал, что Амина действительно уйдет, забрав с собой детей, и что я, вернувшись, не найду их ни дома, ни у ее матери.