В хронике инсценировка свидания Гамлета с женщиной в отдаленной части леса имеет несколько иную цель. Несмотря на регулярные купания в нечистотах, принца подозревают в ловком обмане и пытаются «поймать на живца». По рассуждению его хитроумных врагов, «любовная страсть слишком велика, чтобы ее можно было скрыть». А «потому, если тупость его притворна, он не упустит случай и тотчас уступит порыву страсти». Иными словами, экспериментаторы в соответствии с нравами своей эпохи убеждены, что если принц лишь прикидывается сумасшедшим, то, столкнувшись в безлюдном месте с женщиной, он, как любой нормальный человек, немедленно на нее набросится. Однако Гамлет с помощью своего молочного брата оставляет врагов с носом: «И вот он повстречался с женщиной, подосланной дядей и будто случайно оказавшейся на его пути в темном месте, и овладел бы ею, не подай ему безмолвно его молочный брат знака о ловушке… Встревоженный подозрением о засаде, он обхватил девушку и отнес подальше к непроходимому болоту, где было безопаснее. Насладившись любовью, он стал просить ее весьма настойчиво никому не говорить об этом; и о молчании было с такой же страстностью обещано, как и испрошено. Ибо в детстве у обоих были одни и те же попечители, и эта общность воспитания соединила тесной дружбой Гамлета и девушку».
Провалив операцию на любовном фронте, приспешники короля решают оставить Гамлета наедине с Герутой-Гертрудой в ее опочивальне: ведь матери принц наверняка доверится. При этом кто-то должен спрятаться в темной части комнаты и подслушать их беседу. «Сам советчик (у Шекспира это Полоний. — Прим. авт.)
и взял на себя роль подслушивающего и спрятался под соломенной подстилкой. Гамлет же закукарекал, колотя по бокам руками, и принялся прыгать туда и сюда. И когда ощутил под ногами ком, то, нащупав мечом это место, пронзил лежащего и, вытащив из тайника, убил. Тело его он разрубил на части, ошпарил кипятком и сбросил через открытое отверстие сточной трубы на корм свиньям, покрыв жалкими останками зловонную грязь». Фенгон долго ищет своего «Полония», но нигде не может найти. Спрашивают о нем и Гамлета; тот отвечает, что пропавший подошел к сточной трубе, свалился вниз и был съеден свиньями. Ответ сочли бессмысленным, но Фенгон укрепляется во мнении, что племянник хитрит.Шекспир от всей этой впечатляющей сцены оставил лишь удар шпагой, после которого Гамлет возвращается к матери, громко оплакивающей безумие сына, и высказывает все, что думает о ее браке с убийцей его отца. Поскольку Гертруда не выдает сына, инцидент укладывается в гипотезу о безумии, и лежащее за занавеской тело Полония вполне благопристойно отправляется по назначению:
В пьесе Гамлет не опасается за свою жизнь. Месть он откладывает не потому, что не имеет физической возможности ее осуществить: он постоянно общается с королем, его никто не обыскивает, и ударить Клавдия-Фенгона шпагой или ножом технически несложно. Нет, шекспировский Гамлет не решается мстить: ведь Призрак мог ввести его в заблуждение, и тогда он убил бы невинного!
В середине XIX века французский писатель Эмиль Габорио написал роман «Дело вдовы Леруж». В финале романа гениальный сыщик папаша Табаре, чудом избежав ошибки в установлении истинного виновника преступления, оставляет любимое занятие. «Бывший сыщик-любитель усомнился даже в самом существовании преступления и, кроме того, убеждает, что свидетельство органов чувств ничего не доказывает. Он собирает подписи под петицией об отмене смертной казни и организует общество помощи невинно обвиняемым».
Габорио отмечает растущие трудности в изобличении и наказании преступников: «В сущности, если не считать случая, когда преступника застали на месте преступления или когда он сам сознался в содеянном, для прокуратуры каждое преступление оказывается более или менее загадочным… Талант адвоката в том и состоит, чтобы нащупать это «нечто» и сосредоточить на нем свои усилия. Пользуясь этой неясностью, он разжигает сомнения… И чем выше уровень развития общества, тем нерешительнее и боязливее ведут себя присяжные, особенно в сложных случаях. Они несут бремя ответственности со все возрастающей тревогой. Многие из них уже вообще не хотят выносить смертные приговоры. А если все же приходится, то они пытаются так или иначе снять со своей совести этот груз… и многие из них предпочтут отпустить на свободу три десятка злодеев, лишь бы не осудить одного невиновного».