Еще менее историчен рассказ о странствиях в пустыне. Исход представлен как преодоление не только внешних преград (сопротивление фараона и самой безводной пустыни), но и инертности народа, который не был убежден в необходимости покинуть Египет и пуститься в странствия. Это препятствие, реальное или вымышленное, возвысило Моисея и его бога Йахве. Библейский автор забывает о том, что говорится в древних книгах о времени до удаления из Египта. Йахве становится богом Исхода, богом пустыни, дающим своему народу заповеди на одной из её гор. И это наталкивает на мысль, что только в Египте, в условиях рабства племенной божок превратился в единственного бога, подобного египетскому Атону времен царствования Эхнатона. Если это так, становится понятной версия о воспитании Моисея египетской царевной и само его египетское имя. Евреи, оставив Египет, унесли не имущество египтян, как говорится в книге «Исхода», а мятежную идею единого божества, отвергнутую преемниками Эхнатона.
Значительная часть «Исхода» — это рассказ о пустыне, пролегающей между рабством и свободой, между Египтом и землей обетованной. Йахве — проводник через пустыню, самый странный из проводников. Он заставляет обходить дороги, углубляться в глушь, описывать круги. Но это не удивительно. Ведь Йахве той поры — это знойный ветер пустыни, дующий, куда ему хочется, превращая пески в свитки и выписывая на нем загадочные узоры, которые может понять только поэт:
Главный персонаж книги «Исход» — Моисей — стоит на рубеже двух исторических эпох и этим он, подобен Янусу, обладающему двумя лицами. Одно из них обращено в кочевое, патриархальное прошлое еврейских племен, другое — в его государственное будущее. Сын осевшего на границах Египта кочевника, он, благодаря стечению обстоятельств, занимает, если верить легенде, выдающееся положение в фараоновском Египте и пользуется преимуществами многовековой культуры, но, жертвуя ими, возвращает народ из египетского рабства в исходную кочевую среду.
Моисей — не народный вожак, увлекающий своим красноречием угнетенных, как поступали полулегендарные римские народные трибуны. Ветхий завет наделяет Моисея косноязычием, а его рупором делает брата Аарона. Он не военачальник. В минуты военной опасности Моисей оказывается способным лишь на молитву. Даже идея разделения народа на отряды принадлежит не Моисею, а его тестю Иофору. Моисей — вероучитель, идущий за Богом. Его пробуждает от сорокалетней спячки Бог, призывающий спасти свой народ и обещающий ему землю обетованную. Моисей колеблется, сомневаясь в том, что народ пойдет за ним. И только после того, как Бог в Египте показывает свое могущество, Моисей превращается в народного предводителя.
Эллинизированные еврейские писатели, пытаясь определить место Моисея во всемирной истории, сравнивали его с Ликургом и Солоном. Это сопоставление учитывало лишь одну, хотя и важную, сторону деятельности Моисея — законодательную. Но Моисей принадлежит иной эпохе, чем законодатели Греции. В нем больше общего с другим законодателем — критским царем Миносом, также удалявшимся на священную гору, чтобы "в девятилетие раз общаться с великим Зевесом". Примечательно, что Йахве, призывающий Моисея на гору Синай, выступает, подобно Зевсу, как повелитель молний. Моисей и Минос — законодатели одной исторической эпохи, к которой, возможно, принадлежал и вавилонский царь Хаммурапи — автор кодекса законов.
Моисей — эпический герой с трагической судьбой. Он жертвует всем, чтобы вывести свой народ из рабства и привести его, преодолевая невероятные препятствия, в страну обетованную. Но ему не дано самому переступить желанный рубеж. Пустыня для его народа равнозначна тому, чем для греков было море. Моисей, подобно Одиссею, — герой-скиталец, сталкивающийся не только с внешними препятствиями, но и с предательством своих спутников. Они, выведенные им из Египта, делают все, чтобы скитания были более долгими и мучительными. Для обуздания команды своего пустынного ковчега Моисей проявляет ту же железную волю, что и Одиссей, не останавливаясь перед самыми суровыми мерами. Моисей, так же как и Одиссей, стремится к той земле, которую населяли его предки. Но эта земля не связана для него ни с какими личными воспоминаниями. Она рисуется ему чертами гомеровского Элизиума и ветхозаветного Эдема.