Читаем Миленький ты мой... полностью

Теперь он приходил в себя, прислушивался к мягкому женскому голосу у своего изголовья и не торопился открывать глаза, обдумывая свое положение. Марсель понял, что находится в лагерном лазарете, а женщина, сидевшая рядом с ним — медсестра Таня, девушка из вольнонаемных, присланная в их лагерь совсем недавно. Марсель никогда не видел ее, но другие заключенные отзывались о ней очень тепло, — она помогала им, чем могла: давала лекарства, забирала в свой лазарет наиболее ослабленных голодом и побоями. Врача в лагере не было, и судьбы заключенных в большой мере зависели от нее.

Марсель приподнял отяжелевшие веки и увидел близко склонившееся женское лицо. Девушка с облегчением вздохнула и улыбнулась. У нее были широкие скулы, чуть раскосые озорные глаза, большой подвижный рот; белая косынка почти совсем скрывала черные волосы. Ей было не больше двадцати лет; тоненькая фигурка казалась угловатой, а может быть, это впечатление возникало благодаря бесформенному белому халату, который был ей не по росту и вряд ли вообще был способен кого-нибудь украсить.

Девушка опустилась на стул рядом с его кроватью и принялась разговаривать с ним ласково и слегка покровительственно, как с маленьким. Марсель давно отвык от таких интонаций, это так растрогало его, что он потихоньку заплакал; он с удивлением понял, что вовсе не стыдится своих слез. Таня вынула из кармана белый платочек и молча вытерла ему лицо, потом вышла из комнаты, пообещав скоро вернуться, и Марсель поймал себя на том, что ждет ее возвращения страстно и нетерпеливо, как ждал когда-то в детстве обещанных подарков или наступления Рождества. Таня появилась вновь с жестяной миской в руках, помогла ему слегка приподняться и присесть на кровати. В миске оказался крепкий мясной бульон; Таня кормила его с ложки, и Марсель мог бы поклясться, что никогда не ел ничего вкуснее. Накормив его, Таня провела ладонью по его щеке, жалостливо и печально. Марсель с трудом приподнял руку и прижал ее ладонь к своему лицу; он коснулся губами ее тонкого запястья, легонько сжал пальцы, показавшиеся ему неожиданно сильными. Марсель знал, что должен поблагодарить ее за это неожиданно свалившееся на него счастье: за возможность лежать в чистой постели, за участие, за еду, которую она явно отрывала от себя; но боялся, заговорив, разрушить очарование этих минут, казавшихся ему чудным сном, когда не хочется просыпаться.

<p>2</p>

У Марселя было двустороннее воспаление легких, и Таня могла держать его в лазарете на вполне законных основаниях. В первые дни там не было других больных, и, как только у него немного спала температура, они с Таней приобрели возможность подолгу разговаривать. Сам не зная почему, Марсель испытывал к ней абсолютное доверие, и, поддавшись непреодолимой потребности выговориться, рассказал ей свою историю. Общение с ним открыло для Тани совершенно новый, прекрасный мир, где не было лозунгов и политзаключенных, где все сами решали, где и как они будут жить, во что верить, что любить и что ненавидеть. Ее собственная история была очень проста и, в то же время, трагична. Оставшись круглой сиротой в голодавшей деревне, она очутилась в приюте, потом поступила на фельдшерские курсы, вступила там в комсомол, потому что все так делали, и после их окончания была направлена на работу в этот лагерный пункт, где впервые увидела изнанку строительства социализма.

У Марселя появился сосед — старый священник, умиравший от заболевания печени. Теперь Таня подкармливала их обоих, делясь с ними тем немногим, что могла себе позволить на скудную зарплату. Она жила в крошечной каморке при больнице и, когда Марсель начал вставать, он частенько заходил к ней, если Таня бывала свободна. Иногда они просто молчали, подолгу сидя над железными кружками с крепким чаем.

За пять тюремных лет Марсель отвык от женского общества; женщин среди обслуживающего персонала лагерей было очень мало, а если и попадались, то такие, что их никак нельзя было отнести к слабому полу. Да и к тому же заключенные были настолько измождены, что о женщинах и мыслей не возникало; поговаривали и о том, что в их скудный рацион подмешивали специальный препарат, подавлявший такого рода стремления. Теперь, оставаясь с Таней наедине, он все больше ощущал нежность к ней, волшебное притяжение ее хрупких плеч, тонкой шеи в вырезе нелепого белого халата, черных волос, тяжелой волной скользивших по прямой спине, стоило ей только снять с головы косынку. Сладкой мукой стали для него их тихие чаепития в Таниной комнатенке. Его неодолимо влекло туда, но, приходя, он старался не садиться слишком близко к ней, потому что чувствовал, что ему может и не удастся справиться со своим все возраставшим влечением. Ему казалось, что Таня понимает, что с ним творится, но не хочет навязываться, предоставляет ему самому возможность принять то или иное решение. Его терзали мысли о будущем. Какое право имеет он, обреченный на неизвестность зек, впутывать юное и беззащитное существо в свою чудовищную судьбу?

Перейти на страницу:

Все книги серии Любовь и грезы

Похожие книги