Все это были только фантазии. Вещество атома состояло из волночастиц — субстанции, обладающей свойствами и волны, и частицы одновременно. Наш псевдогомункулус попал бы в мир, столь же неведомый, как тот, с которым столкнулся экипаж «Слейпнира», вырвавшись во вневселенское пространство.
Только вот обо всех этих фантазиях, проносившихся в его голове, быстрых, словно настоящий
Нет, все проще: от сжатия им будет становиться все жарче, пока они не сварятся заживо в своих скафандрах. А что произойдет после — безразлично, все равно они этого не увидят.
— Капитан!
На вспомогательном экране появилось лицо МакКула на фоне двигателей.
— Через минуту можем трогаться.
Греттир видел его лицо смутно: глаза заливал пот, мешаясь со слезами.
— Так и сделаем, — сказал Греттир.
Четыре минуты спустя корабль перестал кувыркаться, повернулся носом вверх и взял курс наружу. Температура внутри его стала падать на один градус Фаренгейта каждые полминуты. В полной темноте забрезжила тонкая серая полоска. Потом полоска расширилась, стала лентой, и, наконец, показались два огромных гребня, один из которых был под ними, а другой нависал сверху.
— На этот раз, — сказал Греттир, — мы проделаем дырку с запасом.
Когда Слейпнир пролетал между губами, на мостике появился Ван Вурден. Греттир сказал:
— Второй раз отверстие затянулось быстрее, чем в первый. Поэтому нам и отрезало нос. Мы не учли, что чем больше отверстие, тем быстрее оно закрывается.
— Да уже прошло сто миллионов лет и даже больше! — сказал Ван Вурден. — К чему нам беспокоиться о том, чтобы вернуться домой, если нашего дома давно нет?
— Возможно, прошло и не так уж много времени, — ответил Греттир. — Вы помните классическое изречение Минковского?
Эти слова относятся к миру внутри сферы, к нашему миру. Возможно,
— Вполне возможно, — сказал Ван Вурден. — Но вы, капитан, не учли кое-чего еще. Если наш мир и не был попорчен временем, пока нас не было, то мы-то были. На нас теперь клеймо вневремени и внепространства. Я не верю, что во вселенной остались старые причинные связи, явления, тот же миропорядок. Я не смогу избавиться от подозрительности и тревоги. Я теперь — потерянный человек.
Греттир открыл было рот, чтобы ответить, но не услышал собственного голоса. Мужчины и женщины на мостике и плакали, всхлипывая, и громко смеялись. Скоро этот прорыв
ЧАША БОЛЬШЕ, ЧЕМ ЗЕМЛЯ
Больше не было ни давления, ни боли.
У смерти широкий таз, — подумал он уже гораздо позже, когда у него появилось время для размышлений.
Сейчас он кричал.
Ему показалось, что его подняли со смертного ложа и перебросили через край чаши, большей, чем Земля, которую он видел из космической капсулы. Он приземлился на четвереньки и растянулся недалеко от края, на пологом склоне. Он не поцарапал ни рук, ни коленей — так мягко упал — и стал плавно скользить дальше вниз по огромной горке. Поверхность, по которой он катился все быстрее, не чувствуя никакого трения, была очень похожа на латунную. Хотя сейчас он об этом не думал — он был напуган и пытался осознать, что происходит, — но потом узнал, что эта латуноподобная штука оказывает сопротивление при движении даже меньшее, чем замороженное масло. К тому же эта латунная поверхность — или что-то в этом роде — не имела швов.
Остановка предполагалась только в центре. Там, далеко внизу, стенка чаши круто загибалась кверху.
Он скользил по гигантскому скату все быстрей и быстрей. Попытался приподняться на руках и коленях, но, изогнувшись, чтобы посмотреть вперед, только переместил центр тяжести. Он кувырнулся на бок. Подвывая, он перевернулся и попытался вцепиться в поверхность ногтями. Бесполезно. Сцепления не было — он продолжал катиться. Кувыркаясь, он увидел то место, откуда его столкнули. Ему был виден только край чаши и ясное голубое небо над ним.
Над головой светило солнце, совсем такое же, как на Земле.