Вы спросите, почему я выбрала вас, хотя еще неделю назад я не знала даже вашего имени. Признаюсь, что, когда я увидела вас впервые, я приняла вас то ли за адвоката, то ли за биржевика. Однако кто-то из слуг, с кем я работаю, сказал мне, что вы, мистер Фо, известный писатель, которому довелось выслушать немало исповедей, и что у вас репутация скрытного человека. Вы помните, шел дождь, вы приостановились на ступеньках, чтобы застегнуть плащ, и я в тот же момент тоже вышла на улицу и прикрыла за собой дверь.
- Сэр, простите меня за дерзость, - сказала я (это точные мои слова, и им, конечно, не откажешь в дерзости). Вы оглядели меня с головы до ног и ничего не ответили, и я про себя подумала: что же это за искусство такое - выслушивать исповеди? Столь же искусен тогда и паук, умеющий наблюдать и ждать. - Если бы вы могли уделить мне минуту своего времени, сэр; я ищу себе новое место.
- Мы все ищем новое место, - ответили вы.
- Я должна содержать человека, негра, которому никогда не найти места, потому что ему отрезали язык, - сказала я. - Я надеюсь, что вы могли бы найти для меня и для него место в своем доме. - К этому моменту мои волосы вымокли, потому что я даже не накинула на голову капюшон. Капли дождя стекали с полей вашей шляпы. - Я здесь служу, но привыкла к более пристойному существованию, - продолжала я. - Вам не доводилось еще услышать историю, подобную моей. Я только что вернулась из далеких краев. Я жила на необитаемом острове. Там со мной находился еще один человек. - Я улыбнулась - не вам, но тому, что собиралась дальше сказать. - Я рука судьбы, мистер Фо. Я - тот счастливый случай, которого мы все ждем.
Было ли это наглостью - сказать такое? Было ли наглостью улыбнуться? Но, быть может, именно моя наглость пробудила ваше любопытство?
Спасибо за присланные вами три гинеи. Я купила Пятнице кучерскую шерстяную
Не могли бы вы поселить нас у себя в доме? Почему вы держите меня на расстоянии? Не могли бы вы принять меня в качестве вашей личной служанки, а Пятницу - в качестве садовника?
Я поднимаюсь по ступенькам (дом высокий, очень высокий и открытый всем ветрам, со множеством лестничных пролетов) и стучу в дверь. Вы сидите за столом спиной ко мне, на коленях у вас плед, на ногах теплые домашние туфли, вы смотрите вдаль, на поля, размышляете, дотрагиваетесь пером до подбородка, ожидая, когда я поставлю поднос и уйду. На подносе стакан горячей воды, в который я выжала лимон, и два ломтика поджаренного хлеба с маслом. Вы называете это первым завтраком.
Комната почти без мебели. По правде говоря, это не комната, а часть мансарды, где вы прячетесь в поисках тишины. Стол и
На оконном стекле - царапина. Когда вы поднимаете голову, царапина движется над коровами, жующими траву на пастбище, над пашней вдали, над тополями, что виднеются на горизонте.
Я представляю вас рулевым громадного корабля-дома, ведущего его днем и ночью, вглядываясь вдаль, чтобы вовремя увидеть признаки надвигающейся бури.
Бумаги ваши хранятся в сундуке, что стоит возле стола. История Крузо ляжет туда страница за страницей, по мере того, как вы ее сочините, и присоединится к куче других бумаг: перепись лондонских нищих, данные о смертности со времен великой чумы, отчеты о поездках в пограничную с Шотландией область, отчеты о странных явлениях, записки о торговле шерстью, воспоминания о жизни и взглядах Дикори Кронке (не знаю, кто это такой); книги о путешествиях в Новый Свет, воспоминания о пребывании в плену у мавров, хроника военных действий в Нидерландах, признания знаменитых преступников и множество рассказов о жертвах кораблекрушений, по большей части, думаю, лживых.